5 февраля

(Николаевка — еду в отряде). Я равнодушен к жизни, в к[отор]ой слишком мало испытал счастия, чтобы любить ее; поэтому не боюсь смерти. — Не боюсь и страданий; но боюсь, что не съумею хорошо перенести страданий и смерти. — Я не совершенно спокоен; и замечаю это потому, что перехожу от одного расположения духа и взгляда на м[ногiя] положения к другому. Странно, что мой детский взгляд — молодечество — на войну, для меня самый покойный. — Во многом я возвращаюсь к детскому взгляду на вещи.

Встал рано, написал письма Дроздову и Горчакову, но все безалаберен и ленив. Ездил после обеда на Грумант, кое-что прибавил к распоряжениям и завтра еду в Тулу. — Был ленив целый день. Издержано 3 р. бедной женщине. Итого остаток 26—30 к. Долгу 240 р. П [роисшествия] и З [анятия]. О[тступления]. Счеты.

5 Февраля. Был в Севастополе. Показывал Кашинскому проэкт. Он как будто недоволен. Не удалось быть у Краснокуцкого, который был у меня и не застал. Флот в сборе, что-то предпринимают. В Эвпатории дела — просился туда, но тщетно. —

5) Благодаря Богу веду себя хорошо 2-й день. История любви Б. и К-ой. Никогда не будировать. — Уважение к женщинам. Завтра утром напишу все эти факты и мысли так, чтобы их можно было угадать, и для того назначать часы на писанье дневника. —

История десятского. Староста продал хлеб помещика на 7 тыс[ячъ] и, отлучившись по делам, велел десятскому их караулить. Десятский взял деньги и бежал в Одессу, где разжился. Но чтобы бежать, он дал 2 тысячи помещику, который дал ему фальшивую вольную. Через десять лет Десятский стосковался по родине. Он взял с собой тысяч 10 из 200 асиг[нацiями], кот[орыя] нажил, и приехал в деревню. Встретившись с дядей, он просил его проводить к братьям и не утерпел — открыл ему себя, дав ему 2 ты[сячи] и обещая братьям постольку же. Дядя ввел его в деревню, но, когда они въехали, он схватил его за шиворот и закричал: караул. Десятского схватили и посадили в острог. Дядя ничего не согласился взять в награду от помещика и возвратил ему 2 тыс[ячи].

Сцена пьянаго. Выходя на Возн[есенскiй] Проспект, я заметил толпу. Два господина в чуйках выводили пьяного, маленького старичка без шапки, в нанковом сюртуке, и сажали на извощика, который главное требовал, чтобы его подрядили, и закрывал полость. Г[оспо]да в чуйках были в азарте. Сверху проспекта показался городовой в замшевых перчатках; он шел, поправляя их ладонями. Старичок весь сморщился. Г[оспо]да в ч[уйкахъ] отошли от извощика и повели старичка на тротуар. Гор[одовой]: Что? буянит, и длинная история, к[оторую] Город[овой] не слушает. Веди. Его повели. Городовой, поправляя перчатки, пошел за ними, как будто гуляя по тротуару, но, подойдя к старичку, он огромным кулаком ударил его в спину и снова стал поправлять перчатки, раз, другой и опять перчатки. Публика стала расходиться. Вишь публику собрали.

История любви Б. и К. Старый ярыга и выросшая из сугроба Т. барышня встретились на желѣз[ной] дороге; в один час, сидя рядом, они были на ты. Б. нашел, что он не хочет ничем жертвовать понапрасну. Она писала, что требует величайш[ихъ] доказа[тельствъ] любви — 10 р., чтобы подкупить горничную и в 2 ч[аса] ночи придти к нему. Слишком трогательно и хорошо, чтобы описать. —

Никогда не будировать, а когда что нибудь случится такое, что ведет к этому, то сейчас сказать, что это заставить нас будировать. —

Уваж[енiе] к женщинам. Есть 3 рода отношений к женщинам. Одних уважаешь почему нибудь — иногда по пустякам, за связи, к стыду — выше себя — несчастье. — Иногда любишь, ценишь, но третируешь ребенком — несчастье. Иногда уважаешь так, что больно несогласие в мнениях и хочется спорить — хорошо.

Гимнастика. Обедал. В клубе играл в ералаш. Дома вечер.

Опять рано встал, работал. Женщина с больными детьми нынче. — Написал письма Черткову, Желтову, Поше. Пошел к Полушину. Меня мучает этот человек. Я вижу в нем скрытую злобу. В роде Денисенко. Надо любить его и тяжело это делать. — К Покровскому, к Златовратскому, к Буткевичам, и оттуда меня проводил Новоселов. Милый молодой народ. Как они готовы служить людям собою. С Новоселовым хорошо. Везде было тяжело, но хорошо, дружно. — Анна Михайловна обедала. Танеев играл. Не нужно и даже скучно. Поздно лег.

Только что встал. В постели думал: От сна пробуждаешься в то, что мы называем жизнью, в то, что предшествовало и следует за сном. Но и эта жизнь не есть ли сон? А от нее смертью не пробуждаемся ли в то, что мы называем будущей жизнью, в то, что предшествовало и следует за сновидением этой жизни?

В сновидении, во сне, мы живем теми впечатлениями, теми чувствами, которые даны нам предшествующей жизнью, той самой, в которую мы возвращаемся, просыпаясь. Также и в том, что мы называем настоящей жизнью, мы живем теми данными и той кармой, к[оторую] мы вынесли из предшествующей жизни, той самой, в к[оторую] мы возвращаемся.

Как сон настоящий есть период, во время к[оторого] мы набираемся новых сил для движения вперед в той жизни, в к[оторую] мы возвращаемся с пробуждением, так и эта жизнь есть период, в к[отором] мы набираемся новых сил для движения вперед в той жизни, из к[оторой] мы вышли и в к[оторую] возвращаемся. —

Бывает во сне кошмар, от к[оторого] мы пробуждаемся особен[ным] усилием воли. Не то ли и отчаяние, от к[оторого] спасаются самоубийством? Но и вся предшествующая этой жизни жизнь и последующая, в к[оторую] мы переходим смертью, с своим серединным сновидением того, что мы теперь называем жизнью, не есть ли в свою очередь только одно сновидение, точно так же предшествуемое другой, еще более реальной жизнью, в к[оторую] мы и возвращаемся? И так далее, до последней степени бесконечной реальности жизни Бога?

Всё та же слабость умствен[ная], творч[еская]. Но думаю, почти безнадежно. У Черт[кова] обыск. С[оня] приехала. Думал:

Я работник: делаю ли дело повеленное? В этом всё. Господи, помоги мне.

Нынче 5-е утро. — Ничего не хочется писать. Все эти последние дни, особенно вчера, чувствую, применяю к жизни сознание того, что цель жизни одна: быть соверш[енным], как Отец; делать то же, что Он, то, чего Он хочет от нас, т. е. любить; любовь чтобы руководила в минуты самой энерг[ичной] деятельности и чтобы одной ей дышать в минуты величайшей слабости. Как только что-нибудь тяжело, больно, так стоит только вспомнить это, и всё тяжелое, больное исчезает и остается одно радостное.

Человеку, серьезно, искренно пользующемуся своим разумом, очевидно, что все цели закрыты ему: одна только разумна: жить для удовлетворения требований Бога, своей совести, своей высшей природы (всё одно и то же). Если выразить это во времени, то жить так, чтобы готовить свою душу к переходу в лучший мир, если выразить это точнее вне времени: слить свою жизнь с ее безвременным началом, с Добром, с Любовью, с Богом. —

Боюсь только одного: чтобы это так сильно и благотворно действующее на меня сознание единственной разумности и свободы, радостности жизни в Боге, не притупилось, не потеряло свое, возносящее меня от дрязг жизни, освобождающее действие. Ах кабы всем, кабы всегда так. Нынче ночью при этом свете обдумывал разные явления жизни, и так было хорошо и радостно. Подожд[у] экзамена, буду готовиться к нему.

Когда записывал, забыл:

1) Как нелеп довод врагов нравственного совершенствования о том, что человек, истинно самоотверженный, пожертвует своим совершенством для блага других, т. е. что человек готов стать дурным, чтобы поступать хорошо. Если разуметь под этим то, что человек готов перед людьми прослыть дурным, только бы исполнить требования своей совести, а не служить известному делу или даже людям. Служение делу и людям может иногда совпадать, а может и не совпадать с требованиями совести. Это частный случай.

2) Сомневаться в том, что источник всех зол есть ложное религиозное учение, может только человек, не думающий о причинах житейских общественных явлений. Причины всех этих явлений — мысли, мысли людей. Как же могут не иметь огромного влияния на общественное устройство ложные мысли? Людям некоторым хорошо в ложном устройстве, основанном на ложных мыслях; понятно, что они поддерживают ложные мысли, ложное религиозное учение.

3) Не могу писать и тоскую и принуждаю себя. Как глупо! Точно жизнь в писаньи. Она даже не во внешней деятельности, Не как я хочу, а как Ты хочешь. Еще полнее и значительнее без писанья. Вот и учусь жить без писанья. И можно.

4) Записано то, что уже сказал здесь, а именно, что совершенствоваться не значит готовиться к будущей жизни (это мы так говорим для удобства, простоты речи), а совершенствоваться значит приближаться к той основе жизни, для к[оторой] нет времени, а потому и нет смерти, т. е. всё более и более переносить свое Я из жизни телесной в жизнь духовную.

5) Е[вгений] И[ванович] рассказывал про Ан[ну] Шарапову. Она спокойна только, когда заняты ею. Всякое занятие посторонним ей неинтересно. Всякое же занятие друг[ими] людь[ми] оскорбляет ее. Ей кажется, что она поддерживает жизнь всех близких, что без неё все бы пропали. При малейшем укоре, она оскорбляет всех. И через 10 мин[ут] забывает и ни малейшего раскаяния. — Это крайняя степень эгоизма и сумашествия, но есть много градаций, приближающихся к этому. В сущности, думать, что я живу для себя, для своего наслаждения, славы, есть полное сумашествие потенциальное. Жить —нельзя не жить для себя, нельзя не защититься при нападении, не броситься на пищу, когда голоден, но думать, что в этом жизнь, и ту самую мысль, кот[орая] дана для того, чтобы увидать невозможность такой жизни, употреблять на усиление такой отдельной жизни, есть полное сумашествие.

6) Жена приходит к мужу и ласково, умно говорит, как прежде не говорила. Муж тронут. А это только оттого, что она сделала гадость.

7) Jean Grave, L’individu et la société говорит, что революция только тогда будет плодотворна, когда l’individu будет воздержан, бескорыстен, добр, готов к помощи ближнему, не будет тщеславен, не будет осуждать других, будет иметь сознание своего достоинства. Т. е. будет иметь все достоинства христианина. Но как же он приобретет эти добродетели, зная, что он только случайное сцепление атомов? Все добродетели эти возможны, естественны, даже невозможно отсутствие их при хрис[тианском] миросозерцании, том, что мы сыны Бога, посланные делать Его волю; но с матерьялистическим мировоззрени[ем] добродетели эти несовместимы.

Теперь 2-й час, иду вниз. Буду писать завтра.

1) Самое дальнее сознание своих пределов дает зрение, потом слух, потом обоняние, потом вкус и осязание. Сознание этих пределов отпадает понемногу, сначала с дальнего — зрения, до ближайшего — осязания. Последнюю степень сознания своей отдельности и пределов — дает сердце. При всяком отпадении сознания пределов, в виде матерьяльного лишения, расширяется какая то плохо сознаваемая не матерьяльная область. При последнем отпадении — расширяется до последней степени эта духовная область.

2) Один человек совершает самое ужасное преступление и мучается и сознает, что это дурно, что он мог не делать этого. Другой же совершает как бы ничтожный безнравственный проступок и оправдывает себя и живет весело, спокойно. Преступление первого производит только матерьяльное зло, часто обращающееся в духовное добро для себя и для других. Проступок же второго производит неисчислимые бедствия и для себя — тем, что открывает свободную дорогу другим худшим поступкам, — и для других — примером спокойствия и довольства в зле.

3) Какие обязанности важнее: солдата, царя или человека? Те все — перед людьми, и от них можно освободиться, а обязанность человека — перед Богом, и от неё нельзя освободиться.

4) Да будет воля Того, по чьему закону я узнал эту жизнь и ухожу из неё.

5) (К письму.) И потому вы приходите к убеждению о неосуществимости этой идеи, тогда как осуществление идеи освобождения земли от права собственности без сравнения может быть легче осуществлено, чем восстановление отжившей идеи самодержавия, без всякой высшей цели, — самодержавия для самодержавия, того самого, чем занято теперь все правительство.

Месяц не писал. Болел два месяца и теперь болен. Сердце слабо. И это хорошо. Очень живо напоминает о близкой смерти. За это время больше всего был занят своими воспоминаниями. Понемногу подвигаюсь. Но до сих пор — нехорошо. Еще начал писать послесловие [к обращению] к рабоче[му] народу, но не подвигаюсь. Занят тоже философским изложенi[емъ] истинной жизни. — Неужели я заблуждаюсь. Очень уж ясно я чувствую, что тут есть что то новое и полезно[е].

6 Февр. Я. П. Е. б. ж.

Нынче 12 Февр. Я. П. Все сердце слабо, но силы понемногу прибавляют[ся]. Послесловие все не годится. В воспоминаниях немного подвинулся. Философск[ое] изложенi[е] жизни все не уясняется.

Читаю прекрасный теософич[ескiй] журнал; много общего с моим пониманием. Письмо о Саксонск[ой] принцес[сѣ] напечатано, и мне очень жалко. Все приближаюсь духовно к смерти. Записать б[ыло] много что, но все забываю, не считая важным. Одно надо записать:

1) Сознание Всего, заключенное в пределы, стремится расширить эти пределы. В этом первая половина жизни людей; человек в первой половине своей жизни все больше и больше любит предметов и людей, т. е. выходя из своих пределов переносит свое сознание в другие существа. Но как бы много он не любил, он не может уйти из своих пределов, и во второй половине жизни уже не старается расширять свои пределы, а разрушает их. Совершается нечто похожее на развитие бабочки из гусеницы. Мы здесь гусеницы: сначала расте[мъ], потом засыхаем в куколку. Бабочкой же мы сознаем себя уже в той жизни.

2) Все религиозно-нравственное учение сводится к познанию своего закона — закона расширения пределов, достигаемого любовью.

3) Сознание своего отдельного существа есть жизнь человека. Сознан[iе] Всего — есть жизнь Бога. Любовью, т. е. расширением своих предѣл[овъ], человек приближается к Богу, но любовь не есть свойство Бога, как говорят обыкновенно: любовь есть свойство только человеческое.

13 Февр. Я. П. Е. б. ж.

Много спал. Лучше, но тоже бездействие желудка. Заходил к Душану в лечебную. Завидно. Сделал кое как 5-ую книжку: Любовь. Ходи[лъ] пешком. Оч[ень] занимает мысль высказать свою боль о жизни. К стыду б[ыло] неприятно письмо курсистки о «переведенном имуществе». Иду обедать.