19 марта

Во мне начинает проявляться страсть к наукам; хотя из страстей человека эта есть благороднейшая, но не менее того я никогда не предамся ей односторонне, т. е. совершенно убив чувство и не занимаясь приложением, единственно стремясь к образованию ума и наполнению памяти. Односторонность есть главная причина несчастий человека. — Продолжаю разбирать Наказ Екатерины. VІІ глава De legibus particulatim. Начинается парадоксом: Leges, quae intra mensuram boni non consistunt, in causa sunt, ut nascatur malum immensum. — Далее говорит она, что умеренность, а не жесток[ость], управлять может людьми. — (Я бы прибавил к этому: «в Монархиях».) Потом говорит, что наказания должны быть выводимы из природы самого преступления. Опять прибавлю: «в Монархиях». Ибо История нам показывает, что законы Дракона, Ликурга, быв самые жестокие и несообразные с природою преступления, были терпимы, ибо, так как справедливо замечает Montesquieu:() В Республике народ есть вместе подчиненная и верховная власть; следовательно, так как так[iе] законы суть выражением воли народа, то они и терпимы им, и так как народ сам управляет собою, то не нужно, чтобы наказания выводимы были из природы преступления; ибо воля граждан в Республиках служит мерою наказаний. — Далее Екатерина, разделяя преступления на преступления против Религии, против нравов,() против спокойствия и тишины, и против безопасности граждан, и показывая, какого рода наказания должны быть накладываемы на каждый класс этих преступлений, доходит до весьма ложного заключения, выводя каждое наказание из существа преступления. Имянно, о последнем классе преступлений она говорит, что наказания зa таковые преступления суть изгнания, смерть за смерть, денежная пеня за отчуждение собственности; но, говорит, так как большею частью те, которые покушаются на имущество другого, не имеют оного, то пеня заменяется казнью. Эта мысль не достойна великой Екатерины. Разве вознаграждается обиженный за свое похищение смертию другого? Разве не может Государство вознаградить потерю обиженнаго и удержать члена общества, который может еще быть ему полезен. — Следующая глава вся служит опровержением этой ложной мысли. Здесь она доказывает весьма верно необходимость умеренности в наказаниях, потом говорить о ошибках, делаемых иногда законодателем, говоря, что часто законодат[ель] для уничтожения известного зла употребляет жестокость; когда же это главное зло прекращается, остается только порок, произведенный этой жестокостью. — Далее совершенно противоречит себе, говоря, что высше несправедливо наказывать убийц равно с грабителями; потом говорить, что наказания, уродующия тело человека, должны быть отменены. — Как же принимать смертную казнь, не принимая уродования? Главное уродование тела есть отделение его от души. —

В этой же главе являются некоторые понятия о Уголовной полиции.

В IX главе содержатся правила о производстве суда вообще. — Необходимость правительств или учреждений она доказывает тем, что этим утверждается безопасность граждан и для того-то перенос дел, по её словам, к самому Государю учинен столь трудным. — Затруднения в апелляции к самому Г[осудар]ю учреждены или потому что Г[осудар]ь не желает безопасности и счастия своих граждан,() или потому что он сознает неспособность свою оправдать свои законы. — Далее, излагая причины разнородности мнений судейских, говорит, что это происходит от того, что одни [и] теже дела бывают иногда дурно, иногда хорошо защищаемы, или же еще потому, что во все то, чтò проходит через руки человеческия вкрадываются необходимо злоупотребления. Почему же гражданам, страдающим от этих злоупотреблений, не открыть путь к Монарху? —

В этой главе весьма много замечательных мыслей, как н[а]п[римѣръ]: «Разбирая все формальности в судах, встречающияся в отношении трудностей, сопряженных с всяким восстановлением прав для Гражданина, мы найдем, что этих формальностей слишком много; ежели же мы будем рассматривать эти формальности в отношении безопасности Граждан, сопряженной с ними, то мы найдем их слишком мало, и эти трудности суть цена безопасности Граждан». — Или её мнения о уничтожении пытки. Применять ее только в том случае, когда преступник не признает и не отрицает своего преступления. — Или мнение ее о том, почему не должно часто употребляться крестоцелование, и в каких случаях оное может быть принято. — Мысль о том, что важные преступники могут избирать судей по своему делу, показывает ее стремление оправдать Монархическую власть и доказать, что свобода существует при повиновении законам, от Монарха происшедшим, забывая, что свобода при повиновении законов, не от народа происшедших, не есть свобода. — Последния две статьи прямо заимствованы из L’esprit des lois de Montesquieu; в первой она опровергает древнее Римское постановление о том, что позволялось судьям брать подарки с условием, чтобы сумма полученных денег не превышала бы ста ефимков, говоря, что те, которым ничего не предлагается, ничего и не желают, теже, которым что нибудь предложено, желают большего и наконец многого. — Вторая статья говорит о том, что конфискование приобретенных имений в пользу Монарха может быть принято только при оскорблении Величества. По моему мнению, конфискование в пользу Г[осуда]ря никогда не может быть оправдано, ибо, уже не говоря о том, что несправедливо наказывать детей за преступления отца, так как Монарх в Г[осударст]вѣ есть все, но не гражданин, то и преступления против Величества суть преступления против Г[осудар]я, но не против частного лица, и по разделению Екатерины преступлений на 4 класса, преступления против Величества принадлежат к 4-му, т. е. нарушают спокойствие граждан, то, выводя наказание из существа преступления, мы найдем, что наказания за преступления [противъ] Величества должны быть лишение прав, отчуждение от общества и вообще лишение всех тех преимуществ, которыми пользовался преступник под покровительством законов, но отнюдь не есть конфискование имуществ в пользу Государя. Тем более, что этого рода наказания произведут легко в народе ропот и побудят его находить в каждом преступлении более любовь к корысти, чем к справедливости.

Оба дни ленился. Апатичность и тщеславное направление. — [Занятия на] 20. С 8 до 9 читать. С 9 до 10 гимнастика. С 10 до 11 Исленьев. С 11 до 1 гулять и Салогуб. — С 1 до 2 верх[омъ]. С 2 до 3 ги[мнастика]. Обедать дома. Вечером читать и писать. —

Сережа остался у Маргериты. Ездили на лекцию прощальную. Laboulaye. Прелестно трогательно, у Rigauld пошло. Алсуфьева ужасно мила, похожа на сестру. Обедали в R[ue] Lafitte. Сережа ужасно далек от меня по убеждениям и от того мы расходимся с ним. Faux bons-hommes. Чудесно. Хотели ехать завтра. —

Утром писал Казак[ов]. Вчера и нынче болели зубы. Читал St. Beuve. Гимнастика. Фет. После обеда писал немного, баня. У Печк[ина] ужинал с Ник[олинькой]. Разговор о том, что я эгоист. — Неприятно и грустно. А в чем-то и я виноват. —

Я зачитался историей Наполеона и Александра. Сейчас меня облаком радости и сознания возможности сделать великую вещь охватила мысль написать психологическую историю романа Александра и Наполеона. Вся подлость, вся фраза, всё безумие, всё противоречие людей их окружавших и их самих. Наполеон, как человек, путается и готов отречься 18 брю́мера перед собранием. De nos jours les peuples sont trop éclairés pour produire quelque chose de grand. Алекс[андр] Мак[едонский] назыв[ал] себя сыном Юпитера, ему верили. Вся Египетская экспедиция французское тщеславное злодейство. Ложь всех bulletins, сознательная. Презбургский мир escamoté. На Аркольском мосту упал в лужу, вместо знамя. Плох[ой] ездок. В Итальянской войне увозит картины, статуи. Любит ездить по полю битвы. Трупы и раненые — радость. Брак с Жозефиной — успех в свете. Три раза поправлял реляцию сраженья Риволи — всё лгал. Еще человек первое время и сильный своей односторонностью — потом нерешителен — чтоб было! а как? Вы простые люди, а я вижу в небесах мою звезду. — Он не интересен, а толпы, окружающие его и на к[отор]ые он действует. Сначала односторонность и beau jeu в сравнении с Маратами и Барасами, потом ощупью — самонадеянность и счастье, и потом сумашествие — faire entrer dans son lit la fille des Césars. Полное сумашествие, расслабление и ничтожество на Св. Элене. — Ложь и величие потому только, что велик объем, а мало стало поприще и стало ничтожество. И позорная смерть!

Александр, умный, милый, чувствительный, ищущий с высоты величия объема, ищущий высоты человеческой. Отрекающийся от престола и дающий одобрение, не мешающий убийству Павла (не может бы[ть]). Планы возрождения Европы. Аустерлиц, слезы, раненые. Нарышкина изменяет. Сперанский, освобождение крестьян. Тильзит — одурманение величием. Эрфурт. Промежуток до 12 года не знаю. Величие человека, колебания. Победа, торжество, величие, grandeur, пугающие его самого, и отыскивания величия человека — души. Путаница во внешнем, а в душе ясность. А солдатская косточка — маневры, строгости. Путаница наружная, прояснение в душе. Смерть. Ежели убийство, то лучше всего. —

Надо написать свой роман и работать для этого. —

Поздно встал. Озмидов твердый, ясный. Его уж начинают задирать. Алекс[андр] Петр[ович]. Уже смущен женою и Москвою. Пошел в банк. Щепкин неспокоен. — Извощик пьяный, сквернослов, здоровенный. Сейчас о похабстве. Что делать с этими? Их же имя легион. Это в лучшем случае Горации. Конфуций прав, только не насилие власти, а насилие убеждения — искусства — церкви, обряды жизни, веселья, нравы определенные, кот[орым] бы легко было им повиноваться. Но непременно повиноваться. Они сами не могут. В их числе все женщины. Дома обедали хорошо. Пошел шить. Перепортил всё. Пришел Гуревич. Он писатель без своих мыслей. — Лучшая поверка человека: уйдет он и нечего вспомнить. Пошел пройтись. Сошелся с тремя фабричными, идут с экзамена на Разгуляе. Учатся в школе. За чаем был неласков с женой (1). С Озмидовым стеснялся об извощике (2).

[Март. Повторение.] Поздно встал. Читал Конфуция и записывал. Религиозное — разумное объяснение власти и учение о нем китайское было для меня откровением. Если Богу угодно, я буду полезен людям, исполн[ив] это. Во мне всё больше и больше уясняется то в этом, что б[ыло] неясно. Власть может быть не насилие, когда она признается как нравственно и разумно высшее. Власть, как насилие, возникает только тогда, когда мы признаем высшим то, что не есть высшее по требованиям нашего сердца и разума. Как только человек подчинился тому — будь то отец или царь, или законодательное собрание, — что он не уважает вполне, так явилось насилие. Когда то, что я считаю высшим, стало не высшим, и я осуждаю его, то употребляются обыкновенно два способа: 1) стать самому выше того, что было высшим — подчинить его себе (ссоры сыновей с отцами, революции), или, несмотря на то, что высшее перестало быть высшим — продолжать нарочно считать его высшим — конфуцианство, славянофильство, Павел (несть власти не от Бога). Оба средства ужасные и самое ужасное последнее; оно доводит до первого. Выход же один: я не считаю того-то высоким, и потому и должен поступать так. Считаю то высоким и должен поступать так.

Власть истинная не может быть основана ни на предании, ни на насилии, — она может б[ыть] основана только на единстве признания высоты.

Встал рано, походил. Напился кофею, заболело. Писать не могу, хотя кажутся ясными мысли, пока думаю: нет памяти, бойкости. — Приехал инспектор. Я не принял его, напрасно. Инспектор б[ыл] что-то вроде жандарма, допрашивал. Маша насилу отделывалась. Закроют школу, и мне жалко за девочек. — Илья тут, и я всё не могу поговорить с ним. Очень хотелось, но не умел подступиться, тем более, что он удаляется. Он весь, его разговоры, шуточки это точно приправа к кушанью, к[оторого] нет. Это часто бывает, — что жизнь, деятельность, разговоры, в особенности веселье и шутки, это приправы к тому существенному, чего нет.

Больше 3 недель не писал. — Нынче 19 марта 98. Москва. Кончил все свои письма. За это время написал серьезные письма: 1) В америк[анскую] колонию, 2) В Пет[ербургские] Вед[омости] о духоб[орах], 3) В англ[ийские] газеты о дух[оборах] же и 4) Предисловие к английск[ому] изданию Ч[то] т[акое] и[скусство] — о ценз[урных] изуродованиях. —

Внутренняя жизнь моя та же. Как я и предвидел: новое сознание жизни для Бога, для совершенствования любви, притупилось, ослабело и когда понадобилось на-днях, оказалось не недействительным, но менее действительным, чем я ожидал. Главное событие за это время разрешение духоб[орам] выселиться. Ч[то] т[акое] и[скусство], кажется, теперь совсем кончилось. С[оня] уехала вчера в Пет[ербург]. Она всё так же неустойчива. Работал за всё это время мало.

Записано довольно много, попробую. выписать.

1) Одно из величайших заблуждений при суждениях о человеке в том, что мы называем, определяем человека умным, глупым, добрым, злым, сильным, слабы[м], а человек есть всё: все возможности, есть текучее вещество, есть и т. д.

Это есть хорошая тема для художеств[енного] произведения и очень важная и добрая, п[отому] ч[то] уничтожает злые суждения — ракá — и предполагает возможность всего хорошего. Работники дьявола, уверенн[ые] в присутствии дурного в человеке, достигают великих результатов: суеверия, казни, войны. Работники Божьи достигли бы бóльших результатов, если бы они более верили в возможность добра в людях.

2) Хотят завладеть Китаем русские, япон[цы], англич[ане], немцы; ссоры, дипломат[ическая] борьба, будет и военная, и всё это только совершающееся заквашивание желтой расы в одну христианскую квашню, разнесение и усвоение идей, как Крестов[ые] походы, войны Наполеона.

3) Пишет Le Bon. Не только будут делать пищу в лабораториях, но работать не нужно будет. Люди так дурно распределили свои два отправления: пищи и работы, что вместо радости эти отправления для них мучения, и поэтому хотят избавиться от них. Всё равно, как если бы люди так изуродова[ли] свои отправления пота и дыхания, что искали бы средства искусственным способом заменить их.

4) Чем больше живешь, тем меньше становится время жизни. Для бесконечной продолжительной жизни — жизни совсем бы не было.

5) Только когда живешь без соображений времени — прошедшего и будущего, живешь жизнью истинной, свободной, для которой нет препятствий. Только тогда недоволен, стеснен, когда помнишь прошедшее (обиды, противоречия, свои даже слабости) и думаешь о будущем: то будет или не будет. Только в одном пункте сливаешься с Богом и живешь своей божеств[енной] сущностью — в настоящем (даже когда живешь животной жизнью). Как только употребишь ум на соображения о том, что будет, так слаб, ничтожен, а как только употребляешь его на то, чтобы делать волю пославшего, так всемогущ, свободен. — Это можно видеть даже по тому, как тотчас же ослабеваешь, лишаешься сил, когда подумаешь о последствиях своего дела.

Мало, не успешно работаю, хотя здоров. В мыслях же идет работа хорошая. Читал психологию, и с большой пользой, хотя и не для той цели, для к[оторой] читаю.

Приехала Таня — довольна, счастлива. И я рад зa нее и с ней. Жалею, что Сер[ежа] по взглядам чужд, от легкомыслия и самоувѣр[енности], хотя добр, и от того нет с ним того полного сближения, к[акое] есть с М[ашей] и Т[аней].

Вчера думал о том, что надо молиться — делать себе самовнушенi[е], но нужно не давать молитве делаться механической и для того надо составить ряд молитв, кот[орыя] читать по очереди, хоть на 12 дней. A кроме того составить себе молитвы короткия на каждый час — при каждом бое часов вспоминать. Так н[а]п[римѣръ], при бое вспоминать:

1) Помни смерть: что жизнь переход к смерти, т. е. перемѣн[ѣ];

2) Что смысл её только служение, что служенi[я] есть два: дело мысли, разума, и дѣ[ло] любви.

3) Что лучше ничего не делать, чем делать ничего — ложь.

4) Что присутствие всякого человека есть призыв к высшей осторожной и важной деятельности.

5) Что униженным, смиренным быть выгодно, а восхваляемы[мъ], горд[ымъ] — обратное.

6) Что теперешняя минут[а] никогда не повторится.

7) Что ничего непріятн[аго] тебе быть не может — если неприятно, то значить ты спутался.

8) Что всякое дурное, даже пустое дело вредно тем еще, что накатывает дорогу привычке, и всякое доброе дело — наоборот.

9) Не осуждай.

10) Обсуживая поступки других людей, вспоминай свои.

11) Помни, что духовное — мир, любовь — важнее милионов матерьяльного мира.

12) Помни, что ты посланник, представитель Бога — не унижай его.

Молитву же большую надо составлять изо всего, чтò читаешь, дум[аешь] и знаешь.

Так, н[а]п[римѣръ], вторая молитва после моего обычного О[тче] Н[ашъ] может быть так[ая]:

Избави меня Господи (Бог во мне) от первого искушения заботы о внешнем: о хлебе, жилище — вещах, о славе людской, и дай мне помнить, что жизнь человека только в увеличении разума и любви. И от второго искушения избавь меня: от мысли о том, что все от Бога, что я ничто, от равнодушия к делу своей жизни, от прекращения усилия, и дай мне помнить, что я слуга, посланник Бога, исполнитель его воли. И от 3 го искушения: служения чему бы то ни было больше, чем Богу — избавь меня. И дай мне помнить, что всякое дело тогда только хорошо, когда оно есть дополнение или последствие служения Богу. — Буду думать дальше.

Есть кое что записать — после.

Я не верно записал сегодня 12 молитв. Не надо молиться под ряд. Каждый час нужна только одна молитва: помоги мне служить тебе Богу.

А молитвы должны быть сообразн[ы] положениям — встречам.

Так: когда один и выбор чтò делать?: — 1) помни, что жизнь только в служении, увеличении разума и любви.

2) Когда один и грустно, скучно, горько: помни, что если не може[шь] делать дело служения, не делай противного и 3) помни, что ты посланник.

4) Когда сходишь[ся] с человѣк[омъ], помни, что наступил самый важный момен[тъ] дела.

5) Когда женщина, пом[ни], что она мать и дочь и главное человек сестра, а не самка.

6) Когда тебя оскорби[ли] радуйся, это на пользу.

7) Когда раздражаешься, помни, что это нарушение самого святого — это себя губишь.

8) Не осуждай.

9) Когда обсуждаешь, помни свои грехи.

Прошел почти месяц. Нынче 19 Марта. За все это время ничего не написал, кроме обращения к Ц[арю] и его пом[ощникамъ], и кое какие изменения, и все скверные, в Х[аджи] М[уратѣ], за к[отораго] взялся не по желанию.

За это время было странное отлучение от церкви и вызванные им выражения сочувств[iя], и тут же студенч[ескiя] истории, принявшия обществ[енный] характер и заставившия меня написать обращение к Ц[арю] и е[го] п[омощникамъ] и программу. Старался руководиться только желанием служить, а не личным удовлетворением. Еще не посылал. Как будет готово, пошлю. Все время болею и болями в ног[ахъ] и теле, и желудком. Нынче получш[е].

Записано в Книжке следующее:

1) Как надо помнить и не забывать то, чтò сказано Кольриджем, что тот, кто любит христианство более, чем истину, очень скоро будет любить свое исповедание или секту более, чем христианство, и кончит тем, что будет любить себя более, чем все на свете. «Не who loves Christianity better than Truth proceeds to love his Church or sect better than Christianity and ends in loving himself better than all».

Это самый существенный ответ тем, кот[орые] боятся отказаться от божественности Христа.

2) Люди, имеющие в виду народ и его благо, совершенно напрасно — и я в том числе — приписывают важность волнениям студентов. Это собственно раздор между угнетателями, между уже готовыми угнетателями и тѣ[ми], кот[орые] только еще хотят быть ими.

3) Болезнь застает людей неготовыми к новой, больной форме жизни, и потому, когда болен, или вовсе не живешь, ожидая выздоровления, или живешь дурно, не приладившись к новой форме жизни. Надо учиться жить больному. Можно больному, также, как и здоровому, жить наилучшим образом. А это все чтò нужно.

4) «Les obligations de l’homme envers Dieu — voilà la religion». Vauvenargue. Как хорошо!

5) Пришел Ал[ександръ] Петр[овичъ], я его очень холодно принял, п[отому], ч[то] он бранил меня. Но когда он ушел, я лишился покоя. Где же та любовь, то признание целью жизни увеличение любви, к[оторое] ты исповедуешь? говорил я себе; и успокоился тогда, когда исправил. Это иллюстрация того, как слабо укоренилось в душе то, чтò исповедуешь, но вместе с тем и того, что оно пустило корешки. Еще нет того, чтобы на всякий запрос был ответ любви, но уже есть то, что когда отступил от этого, то чувствуешь необходимость поправить. Не сразу отзывается, a fait long feu.

6) У женщин только два чувства: любовь к мущине и к детям, и выводные из этих чувств, как любовь к нарядам для мущин и к деньгам для детей. Остальное все головное, подражание мущинам, средство привлечения мущин, притворство, мода.

7) Как только среди общества уменьшается религиозное чувство, так увеличивается власть женщин. Среди вполне религіозн[аго] мира они бессильны; среди мира без религии, как наш — вся власть в их руках.

8) Атеист говорит: я не знаю Бога, мне не нужно это понятие. Говорить это все равно, что говорить человеку, плывущему по морю в лодке, что он не знает моря и ему не нужно это понятие. То бесконечное, к[оторое] окружает тебя, на кот[оромъ] ты движешься, законы этого бесконечного, твое отношение к нему, это то и есть Бог. Говорить, что ты не видишь Его, это — поступать, как страус.

9) Мы утверждаем реальность звезд, но мы не имеем права признавать за ними такую же реальность, ка[къ] за огнем в костре. Правда, что костер может представляться моему зрению такою же светящейся точкой, но я познаю костер и слухом, и обонянием, и осязанием, a звезду только зрением. Тяготение, к[оторое] я ощущаю здесь, я только предполагаю. То же относится и к бесконечно малому микроскопа.

10) Главное различие ложной религии от истинной то, что в ложной религии всегда употребляется возбуждение, воздействие на внешния чувства, произведение умиления, восторга, экстаза. Для этого и великолѣпн[ыя] здания и живопись, иконы, и музыка, пение, и ладан, и пафос чтения и движений жрецов, колѣнопреклонен[iя] или скакания или качан[iя] шекеров. А между тем для проявления истинного религиозного чувства нужна, напротив, бездеятельность внешних чувств, тишина, спокойствие, простота. (Тихий ветерок, а не бури Ильи Пророка).

Тоже нужно и в суждениях о религии, в изложении ея сущности: не восторженный тон и не красноречие, а простота, ясность, точность, деловитость выражений.

11) Ярцов прекрасно рассказал, в чем по его мнению заключается церковная вера, и почему церковники так держатся за таинства, обряды; п[отому] ч[то] они любят делать дурное: красть, прелюбод[ѣйствовать], величаться, — а все это можно делать безнаказанно только при условии соблюдения посто[въ], говений, посещения служб, похорон с молитвами для отпуще[нiя] грехов и т. п. Для них не сделать чего нибудь этого значит или перестать делать дурное, или нести за него отвѣтственнос[ть].

12) Что больше живу, то больше ужасаюсь на последствия алкоголя и никотина. Не говоря о тех явных, грубых послѣдствія[хъ] увеличения преступности, заболеваний, страшной траты жизней, эти наркотики сбивают с людей (это особенно заметно в наш[емъ] кругу) верхи мыслей и чувств, самый главный и нужный цвет разума. От этого видишь людей, к[оторые] могут служить, писать книги, производить художествен[ныя] вещи, но не могут понимать сам[аго] главного: смысла жизни, и даже полагающие, что этого совсем и не нуж[но]. Какие то духовные кастраты. И имя им легион. Я окружен ими.

Ну 20 Марта 1901. Москва. Е. б. ж.

Вчера не записал. Ходил пешком. Лишнее съел. И нездоровилось.

Думаю, что кончил О Войне — дал переписывать. Нынче думал о том, что:

1) Нравственность нельзя предписывать. Нравственная, добрая жизнь вытекает из религиозного, метафизического понимания жизни. Как всегда: ни одна цель не достигается прямым стремлением к ней, а всегда попутно при стремлении к высшей цели. Так в этом случае: Сознание своей participation с Божеством неизбежно ведет к нравственной жизни; к поступкам нравственным и к воздержанию от безнравственных. —

Читал Maine de Biran и Николая I. Ясно стало, что весь интерес Ник[олая] I в том, чтобы показать подлость тех, к[оторые] отстали от товарищей для успеха: Ростовцев, Шипов, Блудов. Cette canaille, ces malfaiteurs.

Тоже дурное, тяжелое состоян[iе]. Борюсь с ним. Кажется, победил чувство недоброты, упрека людям, но апатия все таже. Ничего не могу работать. — Вчера ездил верхом и все время спорил сам с собой. Слабый, дрянной, телесный, эгоистич[ескiй] человек говорит: все скверно, а духовн[ый] говорит: врешь, прекрасно. То, что ты называешь скверным, это то самое точило, без кот[ораго] затупилось, заржавило бы самое дорогое, что есть во мне. И я так настоятельно и уверенно говорил это, что под конец победил, и я вернулся домой в самом хорошем настроении.

Еще огорчался на то, что поступил дурно, согрешил (с социал демокр[атомъ] и с Т[аней]), и с успехом ответил себе, что я не брался быть безгрешным, что без греха нельзя быть, но брался и должен браться за то, чтоб избавляться от греха, и это успокоило меня. Да, все возвращаешься к старому, к давно известному, к тому, что все в табе, как говорил Сютаев, и вся жизнь в настоящем. Как только станешь думать о том, что вне тебя, об ожидаемых последствиях или о прошедше[мъ], так пропал.

Только бы нетолько помнить, но жить жизнью внутренней, с Богом, и нет несчастий, и все радость. Но жить-то надо внутренней жизнью так, чтобы исполнение её требований было нужно, необходимо также, как необходимы требования жизни телесной (голод). Пища моя в том, чтобы творить волю пославшаго. Великое слово — сравнение, чтоб духовное делание было также настоятельно необходимо, как пища. Записать надо. (После.)

1) Думал о том, что пишу я в дневнике не для себя, а для людей — преимущественно для тех, к[оторые] будут жить, когда меня, телесно, не будет, и что в этом нет ничего дурного. Это то, что, мне думается, что от меня требуется. Ну, а если сгорят эти дневники? Ну, чтож? они нужны, может быть, для других, а для меня наверное — не то что нужны, а они — я. Они доставляют мне — благо.

2) Наука есть ничто иное, как собранные и систематизированные наблюдения. Вопрос, над чем делаются эти наблюдения? Кроме различия между наблюдениями ненужными и нужными, мелочными и важными, есть два главные различия наблюдений: наблюдения над матерьяльными и над духовными явлениями. Наблюдения матерьяльные только констатируют явления, показывая, что есть то, что есть; наблюдения же духовные дают руководство в жизни, показывают, что такие поступки дают такие, а другие — другие последствия. (Совсем плохо, а б[ыло] хорошо в мысли.)

3) Вспомнил, как безрукий человек рассказывал мне о том, что он не может заснуть до тех пор, пока воображаемые пальцы на отсутствующей руке не сложатся в кулак, и что никакие личные усилия не могут содействовать этому. Неужели тоже и с дурным расположением духа, и надо только терпеливо ждать, когда душа сложится в покойное состояние? И да и нет. Заставить себя работать духовно — не могу. Но быть довольным своим положением — могу, очень могу.

4) Записано: как молитва настоящая только уединенная — один с Богом, так и деятельность настоящая только та, где мотив её известен одному Богу, т. е. никому.

5) Думал о том, что такое инерция. Не есть ли это признание изменяемости наблюдателя? (Совсем неясно.)

6) (Очень казалось мне важным.)

Помню, Страхов (Н[иколай] Н[иколаевичъ]) показывал мне какую-то матерьялистическую книгу, объяснявшую душевную жизнь клеточек, в кот[орой] для недостающего объяснения вводилось понятие воспоминания, как явление самое простое и вполне понятное. Помню, что и тогда нелепость этого введения самого таинственного для объяснения самого простого поразила меня, теперь же уже вполне понял, что такое воспоминание, память.

Способность воспоминания, память, это то таинственное для нас явление, объясняющее все остальное, но ничем не могущее быть объяснено, посредством кот[ораго] мы знаем то, что знаем, посредств[омъ] или вследствии к[отораго] мы живем духовною жизнью, вследствии кот[ораго] мы познаем себя и мир, доступный нам, вполне, без времени. Воспоминан[iе] происходит во времени, но познаем мы, благодаря воспоминанию, вне времени. Я познавал себя час за часом во времени, но знаю я теперь себя независимо от времени, всего, какой я есмь: и ребенок, и мальчик, и юноша, и муж, и стареющийся, и старик, все вместе в одном. Также знаю и Россию, и Францию, и др., и род человеческий, и весь мир со всем, что я знаю об его изменениях. То, что мы называем разумом, есть только сжатое, концентрированное воспоминание или вывод из него. Правда, можно в разумной деятельности выделить способность делать выводы из воспоминаний, но всетаки основа и разума и всей духовной жизни есть способность воспоминания. (Не полно.)

7) Думая о способности воспоминания, приходит в голову следующее: Последовательность событий телесной жизни: болезнь, смерть, брак, урожай, неурожай, удача, неудача предприятия, все вне моей власти. Воспоминания же, из к[оторыхъ] складывается мое духовное я, в моей полной власти, я могу переставлять, сопоставлять, выдвигать одни, заменять другие, как хочу. Это в моей власти.

8) Был в дурном расположении духа. Мне досадно, я недоволен, сержусь. Это я могу преодолеть, и вместо досады, сердца, мне грустно. Этого я не могу преодолеть. Одно могу: то, чтобы и грустно мне б[ыло] в Боге.

9) Когда бываешь в хорошем, бодром умственном состоянии, то, обращаясь к Богу, понимаешь, чувствуешь Его во всем том величии, до к[отораго] можешь довести свое понимание: видишь в нем закон, начало жизни. Но когда слаб духовно, разумом, то видишь, чувствуешь Бога не такого большего, далекого, а маленького, близкого, и молишься ему просто: Господи, помилуй. И Он все тот же, и также законно обращение к Нему.

10) Познать Бога значит увидать свой предел. Предел этот — сфера. Я в центре её. Большой разум видит, чувствует эту предельную сферу по нескольким радиусам. Как бы слаб ни был разум, если он ищет Бога, он в каком нибудь одном месте, по какому нибудь радиусу чувствует предельную сферу и свое отношение к ней. Пускай он представляет себе эту доступную ему предельную точку в виде личности человекообразной или в виде грома и молнии, — если он чувствует свое отношение к сфере, он знает Бога и он человек просвещенный. Но если человек не знает ни одной точки предельной сферы, не чувствует своего отношения к ней, а подробно исследует сферы, ближайшия к себе (ученые), хотя бы он изучил всю эту ближайшую сферу, он человек невежественный.

11) Мне кажется, что мир движется. При строгом рассуждении я вижу, что не мир движется, а я не вдруг познаю его. Но мир не движется и не происходит (Дарвинизм), он есть. Мне только кажется он происходящим, и то, что мне кажется о геологических и космических переворотах, только кажется мне по устройству моего ума, но не имеет никакой реальности.

[1)] Как прост вопрос о земле с точки зрения владельцев ею. Я огораживаю от всех кусок земли и допускаю пользоваться ею только под условием служения мне.

При личном рабстве владелец заставляет известных людей, под угрозой битья, убийства, служить себе; при земельном рабстве владелец заставляет неизвестно кого, каких-то людей, под угрозой голода, даже смерти, служить себе. Как просто! И удивительное дело: сколько веков вообще и сколько десятилетий после уничтожения личного рабства прошло, пока люди начинали сознавать свое положение. И при этом-то всемирном, освященном законом рабстве, называемом священной собственностью, люди хотят устроить какое-то социалистическое благоденствующее государство. Удивительно, как мало человек пользуется своим разумом.

2) Возведение брака в какое-то, с одной стороны, таинство, с другой — в форму высшего блага жизни человеческой есть грубое заблуждение, совершенно подобное тому, какое было бы, если бы приятие пищи возведено было в таинство или в одно из высших благ.

Вчера пропустил. Здоровье все хуже; но, слава Богу, живется хорошо. Вчера ничего не помню значительного. Все переделываю предисловие и письма. Отослал письмо Японцу — плохое. Читал письмо Бодянского. Тяжело ответить отказом. Ездил к Прокофию, и можно б[ыло] поступить мягче. Все думаю о людях, их суде, а не о Нем и Его суде. Вечером читал.

Сегодня встал рано, мало спал, чу̀дная погода. Походил. Насморк, кашель, простуда и бездействие желудка. Опять поправлял предисловие. Прочел письмо свое Индусу и оч[ень] одобрил. А Япон[цу] скверно. Но хорошо, что это мне не важно. Написал Гусеву. У него обыск. Записать, кажется, нечего.