21 марта

В X главе излагаются основные правила и опаснейшия ошибки, касающияся до Уголовного судопроизводства. —

В начале этой главы она задает себе вопрос. Откуда происходят наказания, и откуда происходит право наказывать? На первый вопрос она отвечает: «наказания происходят от необходимости охранения законов». — На второй отвечает тоже весьма остроумно. Она говорит: «право наказывать принадлежит одним законам, a делать законы может только Монарх, как представитель всего Г[осударств]а». — Во всем этом наказе представляются нам постоянно два разнородные элементы, которые Екатерина постоянно хотела согласить: имянно, сознание необходимости конституционного правления и самолюбие, т. е. желание быть неограниченною властительницей России. Н[а]п[римѣръ], говоря, что в Монарх[ическомъ] правл[енiи] только Монарх может иметь законодательную власть, она принимает существование этой власти зa акциому, не упоминая происхождения её. — Низшее правительство не может накладывать наказаний, ибо оно есть часть целого, а Монарх имеет это право, ибо он есть представитель всех граждан, говорит Екатерина.

Но разве представительство Государем народа в неограниченных Монархиях есть выражение совокупности частных, свободных волей Граждан? Нет, выражение общей воли в неограниченных Монархиях есть следующее: я терплю зло меньшее, ибо если бы не терпел его, подвергнулся бы злу большему. —

Второй вопрос состоит в том, какие нужны способы для содержания обвиненного под стражею и для открытия преступления? При разрешении первой части этого вопроса она говорит, что содержание обвиненного под стражею есть наказание, предшествующее осуждению. Екатерина чувствовала ложность этого понятия и несправедливость этого обычая и старалась оправдать его, говоря, что всякой обвиненный необходимо должен быть виновен. Но за что же тот, который виновнее в стократ обвиненного, но не обвиненный потому, что не имеет врагов, не терпит равного наказания? По моему мнению, содержание под стражею обвиненного никогда не может быть оправдано; ибо это есть высшая несправедливость: невинных и преступных подвергать одним наказаниям, богатых же и бедных различать, ибо богатые легко сыщут себе поруки, бедные же редко. — В этой же главе встречается совершенно Республиканская мысль. Имянно, она говорит, что решения дел должны быть народны, для того чтобы граждане сознавали свою безопасность под покровительством законов. — Разве может существовать безопасность граждан под покровительством законов там, где нетолько решения судейския, но и законы переменяются по произволу самодержца. —

Потом замечательно ее предложение, чтобы позволено было уже обвиненным преступникам оправдываться. — Это постановление, хотя и имеет высокую моральную цель дать все возможные способы преступнику оправдаться, не может быть принято в положительном законодательстве, ибо это повело бы к большим злоупотреблениям. — Преступник, представляя ложные доказательства, старался бы только отдалить от себя срок своего приговора. Fides testis eo minoris est ponderis, quo gravius est maleficium, et res id circumstantes minorem prae se ferunt verisimilitudinem — говорит она. Решение III Вопроса о том, не нарушает ли пытка справедливости и не противна ли она цели законов, было бы обыкновенно в нашем столетии; но при тогдашних грубых понятиях оно было делом великого ума и возвышенных чувств Екатерины. — Пытки вообще употребляли или для вынуждения признания своего преступления от обвиненного, или для узнания от него про его сообщников, или для выпытывания у него его прежних преступлений, или для объяснения противоречий, которые он показал при допросе. Про первое приложение пытки она говорит, что пытка, имея целью распознавать виновного от невинного, напротив сглаживает все различие, которое между ними существовало (в отношении судей). Про второе она говорит, что тот, кто уже обвинил себя, без труда обвинит и других, и что справедливо не наказывать одного за преступления других. Про третие она говорит, что такого рода пытка будет наказание за то, что человек мог бы быть еще хуже. — Про четвертый род пытки она говорит, что при допросе мешается в словах как виновный, так и невинный. Все доказательства чрезвычайно остроумные. — Вопрос IV состоит в том: Должны ли наказания б[ыть] сообразны с преступлениями? Между прочими дельными замечаниями на счет этого она говорит: Quamquam leges non possunt punire consilium seu propositum, dici tamen nequit, actionem, per quam crimen incipit existere, quae que revelat voluntatem criminis patrandi, non mereri poenam, quamvis minorem constituta ad puniendum crimen iam re ipsa perpetratum. —

Утром занимался писанием и чтением, писал мало, был не в духе и боялся поправить. — Правило. Лучше попробовать и испортить (вещ, к [оторую] можно переделать), чем ничего не делать. — С Пуаре занимался хорошо, гулял, был в Канцелярии, у Беер хотел выказ[ать], и в манеже, не обедал от необдуманности. Вечером ленился и поехал к Волконским, где вел себя хорошо, исключая дерзости, к[оторую] сказал В[олконскому], fataler Kerl.

[Занятия на] 21. С 8 до 10 читать и писать. С 10 до 11 гимнастика. С 11 до 1 к Беклемишеву, к Озеро[ву], вообще о деньгах и в Арбат[скую] часть и [къ] Волкову. С 1 до 2 счет издержки в Москве. С 2 до 4 гимнастика. С 4 до 6 обед. С 6 до 12 занятия. —

Прожиле около 1200 р. сер., проиграл чистыми деньгами около 250 р. сер., просро[чилъ?] на срок 1750. — Со станции получ[илъ] около 150 р. сер., а потерял ок[оло] 200 четвертей овса. — Итого я сделал 3650. —

— Я встал в 8 -м часу, прочел главу Тиера во время чаю; потом пошел с Дмитрием и с собаками походить. — Что было с моей стороны довольно глупо; потому что лучше было итти на учение: а еще лучше совсем не ходить; потому что я опять простудил зубы. — Ничего не затравил, пришел домой и переводил до обеда; за обедом говорил о пожарах с Хилковским и довольно хорошо. Славный старик! — Прост (в хорошем значении слова) и храбр. — В этих двух качествах я уверен; и притом его наружность не исключает, как наружность С[улимовскаго] все хорошее. — А[лексѣевъ] увлекся сеном и взглядь его был тверд. — Я совершенно убежден, что тщеславие происходит от физического и морального бездействия. — После обеда переписывал 1-ую часть и работал без всякого принуждения. Дай Бог, чтобы это всегда так было. — Приехал Султанов в восторге от того, что получил собак. Замечательная и оригинальная личность. Ежели бы у него не было страсти к собакам, он бы был отъявленной мерзавец. —

Эта страсть более всего согласна с его натурой. — Приехал брат, я рассказывал ему, как мне неприятно было написать неправду в отзыве, который от меня требовали, надеясь, что он меня совершенно успокоит на этот счет, сказав, что это пустяки; напротив, он находит, что я сделал скверно. — Странно, как он с своими рыцарскими правилами чести, которым он всегда верен, может уживаться и даже находить удовольствие с здешними офицерами. — Отчего нам с ним как-то неловко с тех пор, как я приехал из Тифлиса? — Не оттого ли, что мы слишком полюбили, идеализировали друг друга заочно; и ожидали друг от друга слишком много? — Порядок занятий, который я принял, т. е. утром перевод, после обеда коректура и вечером повесть — очень хорош. — Не знаю только, когда гимнастику; а это непременно нужно — какое нибудь упражнение каждый день. — Теперь 11-й час, я ужинаю и сейчас лягу спать. —

Когда занимаешься, то время идет так скоро, что хотелось бы остановить его. В праздности оно идет так тихо, что хотелось бы гнать его. — Что приятнее? Трудно решить. — Знаю только то, что в воспоминаниях один день, проведенный в занятиях, ровняется трем праздным. — По этому рассчету в праздные дни время должно бы было идти скорее, а выходит на оборот. —

Ничего не делал. Получил восхитительное письмо от Маши, в котором она описывает мне свое знакомство с Тургеневым. Милое, славное письмо, возвысившее меня в собственном мнении и побуждающее к деятельности. Но нынче я целый день был морально и физически болен. 24-го идем в Севастополь. —

Третьего дня нечаянно прочел письмо Лонгинова и послал ему вызов. Что будет, Бог знает; но я буду тверд и решителен. Вообще это имело на меня благое влияние. Я решаюсь ехать в деревню, поскорей жениться и не писать более под своим именем. — А главное — всегда и со всеми быть сдержанным и осторожным в разговоре. — Деятельность, чистосердечие, довольство настоящим и снискивание любви. Главная моя ошибка в жизни состояла в том, что я позволял уму становиться на место чувства и то, что̀ совесть называла дурным, гибким умом, переводить на то, что̀ совесть называла хорошим. Отчего любовь, находящаяся в душе, не находит удовлетворения при столкновении с человеком, к[оторый] возбуждает ее. — Самолюбие уничтожает ее. Скромность есть главное условие sine qua non для взаимной любви. —

Болит бок, с утра звонки не дали покоя. Пришел Д. Калошин, пошел с ним ходить и без него. Вернулся, ванна. Обед, пришла M-me F[itz] J[ames]. Demaison надоедал. Поставил банки, написал листок. Получше боку, ложусь спать.

Зубы мучительно болят. Прочитал Michelet. Написал словечко Тург[еневу]. Пошел ходить. Купил баром[етр], обои. Обедал. Пописал немного. Я весь увлекся Каз[аками]. Политическое исключает художественное, ибо первое, чтобы доказать, должно быть односторонне. У Щепкина видел Кетч[ера]. Ничего. Машинька спокойна и мила. — Сейчас прочел суд Le. Старик бессмысленный перед английским судом и адвокат. Будущая революция будет революция против законов разума и общественности. —

Погода чудная. Соня больна. Я досадую, что она слаба в боли. Сережа мучает меня болезнью. Хозяйство скотное веселит и хорошо. Ragus’a всё читаю с отметками. Вечером писал сцену моста — плохо. —

Поздно читал Конфуция по переводу Ледж. Почти всё важно и глубоко. Вышел поздно купить парусину и зашел к Фету. Хорошее стихотворение о смерти. Соловьева статья только отрицает народничество. Я слаб. Согрешил, не взяв статью Соловьева. Заснул после обеда. Очень дурно себя чувствовал; читал английскую шутку, скучную, на 350 стр[аницах]. Сережа бр[ат] сидел, горячился, я не ошибся. Поехал за Таней. Не взошел к Капнистам, ходил по набережной. Кучера стоят по 5 часов и ругают, а они от скуки смеются над драмой и поэзией. Не досадовал. Это хорошо. Но желал похвастаться и чтоб меня ругали. Это (2). Писем нет. Не спал ночь.

У меня кажется пропал день. Нынче 21. Встал очень рано, не выспавшись. Спал хорошо. Но оказывается, я этим оскорбляю. Господи, научи и настави меня. Встал и, не одеваясь, сел за поправку об искусстве и сидел 3 часа, перемарал всё и не знаю, стоит ли работы. Кажется, нет.

Сейчас сказал С[оне] то, что давно хотел, что не могу ей сочувствовать в издании. Она очень рассердилась и сказала: ты меня всячески ненавидишь. Она страдает и болит мне, как зуб, и как помочь ей, не знаю, но ищу. Помоги.....

Сидела христианка. Я устал резать эту воду. После обеда, точно такой же разговор с книгопрод[авцем] из Библ[ейской] лавки. Устал. Потом Андреев. Пошел к Гроту. Что за каша в голове. Даже нет понятия о различии между ясными и не ясными мыслями. Мне стыдно, что я говорил. Дома Рахм[анов], Хохлов, Бутурлин. Хох[лов] покидает техн[ическое] уч[илище], дом и идет в деревню. Жутко, знаю, что не выйдет то, чего он жаждет, но стремление к чистоте, отречение — хороши и должны принесть плоды. Бут[урлин] путается в своей лич[ной] жизни. Спал дурно.

Встал позднее. Пришел Журавов с рассказом о безумии работы для выгоды, для похвальбы, к[оторый] я советовал ему. Не кончил, мы поговорили, как дальше.

Прекрасное может выйти. Но стали писать послесловие. Нет охоты. — Теперь 10-й час, еду на Козловку. — 22 М. Я. П. 90.

Продолжаю выписки. Мне очень нездоровится, слаб. Но, слава Богу, спокоен — живу настоящ[им]. Сейчас привел в порядок бумаги Иск[усства].

6) Социалисты никогда не уничтожат бедность и несправедливость, неравенство способностей. Умнейший, сильнейший будет пользоваться глупейшим и слабейшим. Справедливости и равенства благ нельзя достигнуть ничем меньшим христианства, т. е. отречением от себя и признанием смысла своей жизни в служении другим. —

7) Записано то же, что [в] (4), только иначе. Для того, чтобы жить с Богом и Богом и в Боге, нужно не руководиться ничем извне: ни тем, что было, ни тем, что может быть — жить только настоящим, толь[ко] в нем сливаешься с Богом.

8) Умные социалисты признают, что для достижения их цели главное дело в том, чтобы поднять умственно и физически рабочих. Сделать это можно только религиозным воспитанием, а этого они не признают, и потому вся их работа тщетна.

9) Ищите Царствия Божия и правды его, а остальное приложится вам есть единственное средство достижения цели социализма.

10) К воззванию: Все согласны, что мы живем не так, как должны бы и могли бы. Лекарство одних: фатализм религиозный и еще хуже научный, эволюционный; другие утешаются тем, что постепенно всё само собой лучше и лучше устраивается, — постепеновцы; третьи обещают, что всё устроится, когда дойдет до последней крайности — социалисты — правительство и богатые классы завладеют вполне всеми, т. е. рабочими, и тогда вдруг власть как-то перескочит не только к рабочим, но к неошибающимся, бескорыстным, самоотверженным, святым рабочим, кот[орые] поведут уже всё дело без ошибки, без греха; четвертые говорят, что исправить всё дело можно только истреблением злодеев, дурных. Но где кончаются дурные и начинаются хоть не добрые, но безвредные — нет указаний. То не истребят всех дурных, то, как в большую революцию, захватят в дурные уже и хороших. Только начать строго судить, никто прав не останется. Как же быть? А есть только одно средство: религиозное изменение дум людей. И вот этому-то изменению мешают все воображаемые лекарства.

11) Тело мое есть не что иное, как та часть всего существующего, кот[орой] я могу управлять.

12) Весь мир есть то, что я ощущаю. Но что такое я? Это то, что действует.

13) Как бы хорошо написать худож[ественное] произведение, в к[отором] бы ясно высказать текучесть человека, то, что он, один [и] тот же, то злодей, то ангел, то мудрец, то идиот, то силач, то бессильнейшее существо.

14) Каждый человек, как и все, несовершенный во всем, все-таки в чем-нибудь одном более совершенен, чем в другом, и эти-то совершенства предъявляет как требование к другому и осуждает.

15) Нельзя служить не Богу и Мамону, а Мамону и Богу. Служение Мамону, всякого рода суета есть помеха служению Богу. Тишина, одиночество, даже скука есть необходимое условие служения Богу. В Москве самый дикий народ религиозно. В Париже еще дичее.

16) Есть такая игрушка английская peepshow — под стеклушком показывается то одно, то другое. Вот так-то показать надо человека Х[аджи]-М[урата]: мужа, фанатика и т. п.

17) Недавно я испытал чувство — не то что рассуждение — а чувство, что всё матерьяльное и я сам с своим телом есть только мое представлен[ие], есть произведение моего духа и что есть только мой дух. Очень радостное чувство.

18) Военная служба делает с другой стороны то же, что делает ложное религиозное воспитание: приучает людей отрекаться от своего разума.

19) Есть два воззрения на мир: 1) мир есть нечто определенно существующее, т. е. существующее в определенных формах, и 2) мир есть нечто постоянно текущее, образующееся, к чему-то идущее. При первом взгляде жизнь человеческая представляется тоже чем-то определенным, состоящим в спокойном пользовании благами мира. При этом взгляде всегдашнее неудовлетворение, недовольство устройством мира: оно не отвечает предъявленным требованиям; при втором взгляде жизнь человеческая понимается, как нечто самоизменяющееся и содействующее изменению и достижению целей мира. И при этом взгляде нет неудовлетворенности и недовольства устройством мира, а если есть недовольство, то только собой за недостаточное согласие с движением мира и несодействие этому движению. (Неясно.)

20) Честолюбие служебное и корыстолюбие скупцов потому так заманчивы, что они очень просты. При всякой другой цели жизни надо многое соображать, думать, и никогда не видишь ясно результатов. А тут так просто: была одна звезда, стало две, был один милион, стало 2 и т. д.

21) Говорил с Е[вгением] И[вановичем] и сказал ему, что завидую его свободе, а он сказал мне, что ему очень тяжело именно от свободы и даже власти и связанной с ней ответственности, так что только кажется, что одному лучше, другому хуже — так сильному, слабому, здоровому, больному, богатому, бедному. И мне вдруг ясно стало, что все различия наших положений в мире ничто в сравнении с наши[ми] внутренними состояниями. Всё равно, как безразлично, упал ли человек с корабля в Азовск[ое], Черное, Средиземн[ое] море или в океан, в сравнен[ии] с тем, что умеет он или не умеет плавать.

22) Говорил с П[ешковой] о женском вопросе. Вопроса женского нет. Есть вопрос свободы, равенства для всех человеч[еских] существ. Женский же вопрос есть задор.

23) Чем виноватее сам перед своей, хотя бы и скрытой совестью, тем охотнее и невольно ищешь вины других и в особенности тех, перед к[оторыми] виноват.

24) Как только ушел в прошедшее или будущее, так ушел от Бога, и от этого тотчас же одиноко, сиротливо, несвободно.

25) Стал думать о себе, о своих обидах и своей будущей жизни и опомнился. И так мне естественно было сказать себе. Тебе-то что за дело до Льва Ник[олаевича]? И хорошо стало: Стало быть есть тот, кому мешает подлый, глупый, тщеславный, чувствен[ный] Л [ев] Н[иколаевич].

26) Как только начнешь думать о будущем, так начнешь гадать. Выйдет пасьянс — будет то. Ведь это сумашествие. И оно не может не наступить, п[отому] ч[то] думать о будущем есть нача[ло] сумашествия.

Всё кончил. Теперь 2-й час 21-го.

1) То, чтò видит нерелигиозный человек, видит и религиозный, но то, чтò видит религиозный, — не видит нерелигиозный.

Предстоят работы: 1) Добавления; 2) Об истинном значении христианства; 3) К духовенству; 4) К молодежи.

1) К молодежи: Отдаваясь современному и пренебрегая прошедшим, вы насаживаете деревья без корней.

2) Да будет воля Того, по чьему закону я жил в этом мире (в этой форме) и теперь, умирая, ухожу из этого мира, выхожу из этой формы. Волю эту я знаю только по благу, которое она дала мне, и потому, уверенный в её благости, спокойно и, поскольку верю, радостно отдаюсь ей. (24 март.)

3) Три модные философии на моей памяти: Гегель, Дарвин и теперь Ничше. Первый оправдывал все существующее; второй приравнивал человека к животному, оправдывал борьбу, т. е. зло в людях; третий доказывает, что то, чтò противится в природе человека злу — есть ложное воспитание, ошибка. Не знаю, куда итти дальше.

4) Говорят: вернитесь к церкви. Но ведь в церкви я увидал грубый, явный и вредный обман. «Продолжайте у нас покупать муку», — но ведь я знаю, что ваша мука — с известкой, вредна.

5) Положение людей, не поднявшихся до религиозного сознания, действительно очень затруднительное, когда они наблюдают поступки людей религиозных. Они в таком же недоумении, в каком должен быть человек, живущий одной животной жизнью, при виде поступков людей, живущих умственной жизнью. Обед готов, — а он не ест, что-то читает, или пишет, — жизнь у него сладкая, а он тревожен, и т. п.

6) (К молодежи). Изучайте древния религии не в том смысле, как разные ограниченные Летурно, — что мол вот какие глупости исповедывали люди (не мы, умные), — а в том: какими глубокими мыслями и верованиями жило древнее человечество.

7) (К духовенству). Очнитесь от гипноза. Задайте себе вопрос: чтò бы вы думали, если [бы] родились в другой вере? Побойтесь Бога, который дал вам разум не для затемнения, a выяснения истины.

8) Выхожу из этой жизни по воле Того, Кто мне дал ее, спокойно отдаюсь ей, зная ее только как источник высшего блага — жизни.

9) Жизнь, какая бы ни была, есть благо, выше которого нет никакого. Если мы говорим, что жизнь зло, то только в сравнении с другой жизнью, лучшей или воображаемой. В жизни может быть зло, а самая жизнь не может быть злом. Благо может быть только в жизни. И потому нельзя говорить, что отсутствие жизни может быть благо.

Здоровье может быть только в теле, и потому нельзя говорить, что отсутствие тела есть здоровье.

Здоровье лучше, ездил верхом. Плохо поправлял «О войне». Читал М[aine] de B[iran]. Записать все не удосужусь. К письму Наживину надо бы прибавить: Дело христианина не судить, а любить.

Все время, не все время, а дней 5 нездоровилось, но на душе продолжа[ло] быть оч[ень] хорошо. Последний день, вчера б[ыло] очень слабо. Нынче спал до 9 часов и, несмотря на нездоровье, писал статью очень хорошо. Все, что б[ыло] неясно, уяснилось, и гуляя думал, и кажет[ся] все ясно, и допишу. За последнее время работал над новым изданием Кр[уга] Чт[енiя] (Гусев так хорошо, любовно помогает) и еще над любимым милой Мар[ьей] Алек[сандровной] Детским евангелием, как мы его называем. И работа и та и другая были очень приятные, особенно над Евангел[iемъ]. С детьми стал заниматься по утрам, но часто пропускаю.

За это время неприятные заботы об юбилее, не мои — мои только о том, как бы прекратить его. Сейчас получил по этому случаю ругательное письмо. Хочу исполнить желание пишущего — послать в газету и при этом случае ясно и опредѣленн[о] высказаться. Вот и все. Саша выписывает из книжечек. Выпишу кое что и я.

1) В знании важно не количество знаний, даже не точность их (п[отому] ч[то] совершенно точных знаний нет и никогда не будет), а разумная связность их: то, чтобы они со всех сторон освещали мир. В роде того, ч[то] бывает в постройках. Постройка может быть великолепна или бедна: зимний дворец и шалаш, но и то и другое — разумные построй[ки] только тогда, когда они защищаю[тъ] со всѣ[хъ] сторон от непогоды и дают возможность жить в них и зимой и летом; но самые великолепные 3 стены без 4-й или 4 без крыш[и] или без окон и печи много хуже бедной хаты, в к[отор]ой можно укрыться и не задыхаться и не мерзну[ть]. Тоже и в научных знаниях, теперешн[ихъ] знаниях ученых в сравнении с знанi[ями] безграмотного крестьянина земледельца. Эта истина должна быть основой воспитания и образования. Расширять знания надо равномѣрн[о].

Нынче слаб, стеснение в груди, и нет непосредственной доброты и благодарности. Приехала Таня с своими. Оч[ень] приятно. Не могу побороть недоброго чувства. Когда вспомню, что это матерьял для работы, тогда лучше. Рад Саше. Вчера так легко казалось писать художеств[енное] для народн[ых] книжечек. А нынче нет охоты, а потому и силы. Да будет не моя, а твоя воля. Да, нет свободы воли. Хочется сказать: есть свобода делать зло, но нет свободы делать добро. Зло это моя работа, добро, к[отор]ое я делаю, не моя, а Его работа. Что же я могу? Могу не делать зла, не губить то добро, какое есть во мне. (Неясно, а что-то есть.)

Я в таком состоянии, что ничего не могу делать, и мне это неприятно, но это обман времени. Мне хочется делать что-то во времени. А это не нужно. Это всё равно, что хотеть делать во время сна. (Опять чепуха, и опять что-то есть.)

Сейчас сидел в унынии за пасьянсами, и вдруг мне стало ясно, ясно до восторга и умиления то, что нужно бы сделать. Стало мне ясно то, что в существующем зле не только нельзя обвинять никого, но что именно обвинения-то людей и делают всё зло. Вспомнил Марк[а] Авр[елия] или Эпиктета (не помню), к[оторый] говорит, что на делающего зло не только нельзя, не должно сердиться, но его-то и жалеть надо. А тут сердятся на людей, воспитанных в том, что хозяйственность (как говорит Тарас) — добродетель, что хорошо наживать, хорошо не промотать отцовское, дедовское, — сердятся и готовы убивать их за то, что они делают то, ч[то] считают должным, и мало того: стараются владеть этим как можно безобиднее, делаю[т] всякие уступки, лишая себя. И их считают врагами, убивают те, к[оторые] и не подумают сделать этого. Убивают и тех, к[оторые] воспитаны на том, ч[то] стыдно не занимать в обществе то же положение, к[отор]ое занимают отцы, деды, и занимают эти места, стараясь смягчить свою власть. И убивают те, к[оторые] желают власти не менее, [не имея] для этого даже и повода наследственности. Одним словом, надо и хочется сказать то, что надо войти в положение людей и не судить их по их положению (к[отор]ое образовалось не ими, а по тысячам сложнейших причин), а по их доброте. Т. е. внушить то, что все мы знаем, ч[то] мы все люди, все братья, и нам надо судить себя, а не других. Положение же улучшиться может никак не наказаниями (т. е. местью, злыми чувствами и делами), а только добротой. Хочется сказать:

То, что живем дурно и в чем эта дурнота, сказано и пересказано и не переставая говорится — нечего повторять это. Надо думать, как исправить. А исправить есть только одно средство — доброта ко всем и строгое суждение к себе — религия добра — любовь, любовь, любовь. E pur si muove.

Прежде всего надо понять, что нет и не может быть никакого подвига, никакого геройства, ничего «великого». Есть только исполнение и неисполнение долга. Всё равно, как если бы конюх, убирая конюшню, пахарь или косец говорили бы о том, какой они сделали подвиг, какое геройство, великое дело совершили вчера, убирая конюшню, или допахивая поле, или докашивая луг.

Вчера б[ылъ] оч[ень] слаб, насмор[къ] и кашель, жар и все тоже бездѣй[ствiе] желудка. Приятно б[ыло] думать, что мы[сль] о том, ч[тò] это может быть смерть, не б[ыла] нисколько тяжела мне. Не выходи[лъ]. Писал письма и поправлял книж[ки]. Вечер[омъ] здоровье хуже.

Нынче тоже. Тяжело б[ыло] утром, потом лучше. Опять писал письма, интересн[ыя]. Потом Эрнеф[ельтъ]. Драма его — драма, мало мне интересная.

Сейчас 10-й час, мне немного лучше. Саша опять хворает, но хороша. У меня на душе оч[ень] хорошо. Хороша ясность мысли. Хочется выразить ее; а и не выражу — и то хорошо. Таня оч[ень] мила и приятна мне.