11 апреля

Встал в 8 -м часу, читал глупые повести Б[иблiотеки] для Ч[тенiя], обедал дома, опять читал, ходил к Н[иколинькѣ], был на ученьи и не мог не улыбнуться, глядя на самодовольную фигуру А[лексѣева]. Пришел Н[иколинька], я еще читал. Ходил стучаться к К[асаткѣ], но к моему счастию мне помешал прохожий. Я нездоров — гиморой и расширение жил, — должно быть от воздержания. Думал о переменах, которые нужно сделать в повести, и ежели тоска и апатия, которые я чувствовал нынче, пройдут, завтра примусь за дело. 10 часов, ужинаю и ложусь. —

4-ый бастион. Очень очень мало написал в эти дни юности и Севастополя; насморк и лихорадочное состояниe были тому причиной. Кроме того меня злит — особенно теперь, когда я болен — то, что никому в голову не придет, что из меня может выйти что нибудь, кроме chair à canon, и самой бесполезной. — Хочу еще влюбиться в сестру милосердия, к[оторую] видел на перевязочном пункте. —

Встал в 10, поехал в Vevey к Бухариным, жалки они ужасно. Обедали дома, музицировали, милая Пущина старушка расходилась, ездил в Шильон, пили чай в уютном салоне, музицировали, даже Б[оже] Ц[аря] Х[рани]. Я не поехал и лягу пораньше.

Тревожно спал, кошемар и философская теория бессознательности. Встал в 9. Читал Centralblatt и разбирал бумаги и книги. Походил, беспорядок в лошадях, обедал один, читал Journal des Débats. Rigault — умница. Религии нет, да и была ли та, которой он требует. Распекал, ездил верхом. Уже начал торопиться в решениях и робеть.... Играл немного. Написал письма Чичерину, Ник[олиньке], Иславину и Меринск[ому]. Писал с увлечением, письмо офицера о тревоге. —

Мы во всем разгаре хозяйства. А[ндрей] Е[встафьевич] приехал, славно, весело и легко. Прочел ее дневники два — отлично. Она особенно счастлива теперь. Сережа приехал. Тип выпуклых щек, нос и глаз — наглость. Еще много было, забыл. Я очень счастлив всем и всем.

Поздно. Читал переписку Н[атальи] Арм[фельд]. Высокого строя. Тип легкомысленный, честный, веселый, даровитый и добрый. — Нельзя запрещать людям высказывать друг другу свои мысли о том, как лучше устроиться. А это одно, до бомб, делали наши революционеры. — Мы так одурели, что это выражение своих мыслей нам кажется преступлением. Утром же ходил к Страхову. Хорошо говорил с ним и Фетом. Пришел Соловьев. Мне он не нужен и тяжел, и жалок. — За обедом два шурина. — Петя противен, Саша сноснее. Ушел к Сереже. Опять слабость смертная. Дома шил сапоги. Но вышел пить чай и присел к столу, и до 2 часов. Стыдно, гадко. Страшное уныние. Весь полон слабости. Надо как во сне беречь себя, чтобы во сне не испортить нужного на яву. Затягивает и затягивает меня илом, и бесполезны мои содрогания. Только бы не без протеста меня затянуло. — Злобы не было. Тщеславия тоже мало, или не было. Но слабости, смертной слабости полны эти дни. Хочется смерти настоящей. Отчаяния нет. Но хотелось бы жить, а не караулить свою жизнь.

Встал в 7. Убрался и сел за статью об искусстве. Хотя и дурно расположен б[ыл], всё ясно и кое-что сделал: уяснил и расположил. Письма от Элпидина, от свящ[енника] с проповедями. Пошел к Озмидову. Унылость. Он умственно больной, но хороший. Самолюбие еще не тронулось в нем, как к лед на реке. Дома оргия на 25 человек. Еда, питье. Дьяков милый, кроткий и Фет жалкий, безнадежно заблудший. Я немножко погорячился с ним, когда он уверял, что не знает, что значит безнравстве[нно]. У Госуд[аря] ручку целует, Полонск[ий] с лентой. Гадко. Пророки с ключом и лентой целуют без надобности ручку. Вечером ничего не делал. Рано лег. С С[оней] хорошо, тихо.

Два дня не писал. Здоровье нехорошо. На душе уже не так хорошо, как было. Толстой забирает силу надо мной. Да врет он. Я, Я, только и есть Я, а он, Толстой, мечта и гадкая и глупая. Холод, снег. Письма хорошие вчера. Так радостно! Отвечал кое-какие. Всё не могу, как хочется, ответить Булгакову. Постараюсь написать нынче. С дочерьми — хорошо. С Николаевым поправлял Кришну. Сегодня хотел и хочу заняться китайцами, Конфуцием. Записано только одно:

1) Сознание божественности своей души — это разумная (метафиз[ическая]) основа жизни. Любовь — это проявление в жизни этого сознания своей божественности (религиозная основа жизни). Воздержание от страстей, грехов, соблазнов, препятствующих проявлению любви, — это добрая жизнь (нравственная основа).

Все то же состояние. Ничего не работал кроме писем. И письма плохия. А оч[ень] хочется. Говорил хорошо с Сашей. Булг[аковъ] потерял письмо. Очень б[ыло] хорошее. Рад, ч[то] никакого усилия не нужно, чтобы не жалеть. С баба[ми] просительницами б[ылъ] плох. Не помнил молитву. Записать:

1) Дьявол тщеславия так хитер и ловок, ч[то], когда ты совершенно искренно начинаешь судить себя и видишь все свои гадости, он уже тут как тут и подсказывает так: Вот, видишь какой ты хороший, не такой, как все: ты смиренен и осуждаешь себя, ты хороший.

2) Нас приучили понимать под религией точное, определенное представл[енiе] о Боге и Его законе, и от этого нам кажется, ч[то] признание непонятного, но несомненного Бога и Его требованi[й], написанных не в книгах, а в наших сердцах, не удовлетворяет нас. А между тем только в этом непонятном Боге и в требованиях Его, напиеанных в наших сердцах и есть религия, одна истинная религия.

3) Когда сходишься с человеком, то должно бы быть одно чувство радости и благодарности за то, ч[то] является возможность единения.

4) Патриотизм невовможен для человека, во что нибудь разумно вѣрующа[го].

5) Жизнь так полна противоречий всему тому, что мы думаем и чувствуем, что дурман табака, вина необходим нам.