14 апреля

Отправлял Николая неосновательно. Гимнастику делал необдуманно. Гулял хорошо. Кормилица жаловалась, что пропили деньги. Охотился без души. Вечером не писал. Ложусь спать рано, чтобы встать пораньше и заниматься по дельнее. — [Занятия на] 15. С 5 до 8 писать. С 8 до 9 музыка и чай. С 9 до 11 гимнастика. С 11 до 1 привести в некоторый порядок дела перед отъездом и не торопясь. С 11 до 2 обед, до 10 писать, читать и гулять. —

Проснулся в 7 часов, поехал охотиться, ничего не затравил, в 12 часов приехал в К[изляръ]. Читал, пил чай и задремал. Меня разбудил Доктор. — По моим наблюдениям он оказался невежда, который старается выказать свое знание; поэтому смелый и опасной. — Проживу до Воскресенья, и ежели не будет лучше, стану лечиться в С[тарогладковской] по рецептам. Завтра отправлю Дмитрия. Купил изюма и разбередил зубы. Очень страмил себя за это. Читал Стерна. Восхитительно.

If nature has so wov e[n] his web of Kindeness, that some threads of love and desire are entangled in the piece — must the whole piece be rent in drawing them out. —

Я несколько спокойнее насчет болезни. Читал Histoire d’Angleterre, и не без удовольствия. Я начинаю любить Историю и понимать ее пользу. Это в 24 года; вот что значит дурное воспитание! Боюсь, что это будет не на долго. Ложусь спать 9 часов.

Тот же 4-й бастион, на к[оторомъ] мне превосходно. Вчера дописал главу Юности и очень не дурно. Вообще работа Юности уже теперь будет завлекать меня самой прелестью начатой и доведенной почти до половины работой. Хочу нынче написать Главу сенокос, начать отделывать Севаст[ополь] и начать рассказ солдата о том, как его убило. — Боже! благодарю тебя за Твое постоянное покровительство мне. Как верно ведешь ты меня к добру. И каким бы я был ничтожным созданием, ежели [бы] ты оставил меня. Не остави меня, Боже! напутствуй мне и не [для] удовлетворения моих ничтожных стремлений, а для достижения вечной и великой неведомой, но сознаваемой мной цели бытия. —

Нездоровится. Немного пописал Казака. Получил письма от Некра[сова], Тург[енева] и А. Толстой. Читал историю революции. Гордость. В начале бе слово. Вечером сидел Пущин и хвастался изо всех сил. —

Нынче 14, видел во сне, что Николинька в женском голубом платье с цветком едет на бал. —

Сейчас написал нелепое письмо А. Толстой. — Прочел Débats. Ходил немного. Вообще ничего не делал. Зат[о] уяснил себе конец романа. Оф[ицер] должен разлюбить ее. —

Ковалевской, Аксаков. Мне легче с ними. Толстые хорошо, но немного фальшиво. Обедал у них. Вечером у Анненкова, он нашел, что я умирен. —

Не спал ночь. Орлов «подмахнул» без меня комнату, другие вычистили. С детьми играли. Орлов говорит: неужели не может быть счастливой жизни? Я ставлю? Я не знаю. Надо в несчастной быть счастливым. Надо это несчастье сделать целью своей. — И я могу это, когда я силен духом. Надо быть сильным, или спать. Пришел Алчевский. Потом я пошел к Вольфу. Прикащик обижается, что я не снимаю шапки. А у меня зубы болят. Я не извинился (1). Пошел к Алчевской. Умная, дельная баба. Зачем бархат и на птицу похожа? Я напрасно умилился. (2) Дома тяжело. Заснул после обеда. Пошел к Арм[фельд]. У нее Орлов В. И. и учительница. Живые люди, хорошо говорили. К Машеньке Трифоновской. Ее надо лечить от душевной болезни. Дома упреки. Но я промолчал. — Бессонница. Да еще С. И. сообщила приятное.

Только бы люди перестали бороться силой. Смешно и трогательно, что революционеры наши (кроме бомб), борющиеся законным вечным оружием света истины, сами на себя наклепывают, что они хотят бороться палкой. А они и не могут этого по своим убеждениям.

Встал в 8. Убрал. Писал об иск[усстве]. Совсем запутался. Даже досадно. Надо оставить. Теперь 2. Пойду в Рум[янцевский музей] и к Мар[акуеву].

Ходил до 5, никого не видал. Дома Стахович, мрачный, и Юнге с детьми. Написал письмо Оболенск[ому] о Герасимове и Ур[усову]. Пришел Леман, я с ним прошелся и говорил. Больше слушал его рассуждения об авторстве — хорошо. Да, до обеда встретил Мюра, поэта. Всё время помнил о том, что говорить лучше: «я прохожий в мире» и даже смотрел на ноготь, где б[ыло] написано: смерть, смирение, молчание, но кончилось тем, что я раздражился и сказал ему, что не могу говорить с ним. И очень этим б[ыл] огорчен. Как быть?— Думал и вчера, гуляя, о том же: поправляй то, что написал вчера. Главное то, что мы работники, от к[оторых] скрыт результат работы, к[оторым] не дано воспользоваться работой. Дано одно: возможность участия в работе, слияние интересов с хозяином. Удивительно, как этот последний вывод, до к[оторого] доходишь, определенно и именно в этой самой форме выражен Христом. Ведь это даже не сравнение — это само дело. Вся жизнь людей есть работа: работа на хозяина (фабричная и др.), работа пахоты и посева, уборки и опять посева, улучшен[ия] земли, пород, построек, умственные изобретения — всё не для себя, всем пользоваться не надо, а во всем есть благо в самой работе. Такова вся и жизнь. Дано пользоваться только благом самой работы. И еще дано перенесение своего интереса в интерес другой, вне себя, в интерес хозяина или дела: и это перенесение интереса, это освобождение себя от интереса своего, для гибнущего себя, возможно только через работу. Так в работах жизни. И точно то же во всей жизни, когда на всю жизнь свою временную плотскую, на направление своим произволом этой жизни, смотреть (а иначе и смотреть нельзя), как на работу для дела Божьего, или, короче, для Бога. Только проводя свою всю жизнь для исполнения воли Бога (в установлении Цар[ства] Б[ожия], правды, где его видишь, и соблюдении чистоты, смирения и любви, где и не видишь), в работе Божьей можно отрешиться от своего интереса тем, чтобы найти интерес в деле Божьем. Сказать, что воспользуешься в будущем этим делом, рискованно, но точно — нельзя доказать. Да и зачем? когда участие в работе уж дает благо. Только начинаешь участвовать и уж чувствуешь благо, что ж будет, если отдашься весь этой работе, сделаешь привычку к ней? Тогда благо настоящее будет так велико, что не нужно будет воображать себе никакого другого в будущем.

Да, молитву, к[оторую] напишу на ногте: Помни, ты работник дела Божьего.

Еще думал:

Продолжаю быть праздным и дурным. Нет ни мыслей, ни чувств. Спячка душевная. И если проявляются, то самые низкие, эгоистические чувства: велосипед, свобода от семейной связи и т. п. Устал ли я от пережитого в последнее время, или пережил ступень возраста, вступив в давно желанный мною старческий, чистый возраст? не знаю, но сплю. По утрам даже не читаю, а делаю пасьянсы. Здоровье Сони не улучшается, скорее ухудшается. Сейчас думал, что надо помнить, что время для исполнен[ия] мною предназначенного мне в этом мире дела на исходе, и грех тратить его непроизводительно, т. е. не служа делу Божию. Сколько ни обдумывал я вопрос об отношении дела Божия к внутреннему совершенствованию любви, я не могу вытти из того положения, что задача жизни — исполнение дела Божия — уничтожение разъединения, увеличение любви; и что совершаться это дело может только через дело, в к[отором] происходит внутренн[ее] совершенствование в любви.

Сейчас пишу и думаю так:

Цель жизни есть (пермеация) проникновение всех ее явлений любовью, есть медленное, постепенное претворение злой жизни в добрую, есть творчество истинной жизни, (п[отому] ч[то] истинная жизнь есть только жизнь любовная), есть рождение истинной, т. е. любовной жизни. И в обыкновенной жизни человек задает себе цель в претворении внешней жизни, не переставая совершенствовать внутреннюю, в исключительных же случаях — заточения, Робинзона — остается одно внутреннее совершенствование. Что же это значит? Это значит то, что любовь не есть ни внешняя, ни внутренняя и не может иметь разных целей: она есть жизнь и потому... Нет, не ясно мне. Хотел написать, что нужно непрестанную деятельность, но не знаю, правда ли. Сплю.

Думал за это время:

1) Шел подле Алек[сандровского] сада и вдруг с удивительной ясностью и восторгом представил себе роман — как наш брат образованный бежал с переселенцами от жены и увез с кормилицей сына. Жил чистою, рабочею жизнью и там воспитал его. И как сын поехал к выписавшей его матери, живущей во-всю роскошн[ой], развратной, господской жизнью. Удиви тельно хорошо мог бы написать. По крайней мере так показалось.

2) Вспомнил живо, как всякий раз, как я ближе подходил к Богу, все близкие и дальние не только осуждали, негодовали на меня. И чем дальше отходил от него, как теперь, тем ласковее становились ко мне. Хоз[яин] и раб[отник] и лечиться. Совсем хорош.

3) Читал журнал, статьи М. Ковалев[ского], Пьшина, Соловьева, повесть Ожешк[о], Бурже и т. п. и вспомнил требова[ние] брата Сережи от литературы. Есть сердечная духовная работа, облеченная в мысли. — Эта настоящая и эту любит Сер[ежа] и я, и все, понимающ[ие]. И есть работа мысли без сердца, а с чучелой вместо сердца, это то, чем полны журналы и книги.

За это время был в суде. Ужасно. Не ожидал такой неимоверной глупости. Возился с Хохловым. Не ожидал такой подлости и жестокости врачей. И болезнь Сони. Очень жалею и люблю ее. Помоги мне, Отец, удержать и увеличить любовь в себе.

Кузьмич беседовал о спасении. «Если ты не научишь людей, за это не ответишь, а если сам себя не научишь, за это ответишь». Это страшно сильно. И склоняюсь в светлые минуты думать, что всё дело в проявлении в себе любви, для чего нужно только устранять соблазны. А устранишь соблазны и проявится любовь, она потребует дела — будет ли это просвещение всего мира или приручение и смягчение паука. — Всё равно важно.

Еще думал: 4) то, что мы любим людей за то, что они делают нам, не за их достоинства, не п[отому], ч[то] мы хотим любить их, а п[отому], ч[то] мы делаем для них, жертвуем для них своею жизнью, И поэтому, чтобы любить, надо жертвовать. А чтоб жертвовать, надо любить, как же быть? Один выход: уничтожать соблазны, затыкающие любовь — жизнь. А что соблазн? Обман рассудка, подсказывающий, что жизнь там, где ее нет.

Давно не писал. Духовно слаб все о это время. Третий день нездоров: насморк, кашель. И нынче, слабый, читал Торо и духов[но] поднялся. Да, надо, чтобы вся жизнь была совершение дела Божия, во всяком поступке помнить Его, то, чего Он хочет от меня. Буду стараться. А Он уж сам собою поможет мне в той мере, в к[оторой] я открою Ему доступ в мою душу.

Получил нынче два письма, показавшияся мне неприятными, но оба полезные: от Г[осподи]на о Карме, что я поощряю людей к самоубийству, а потом говорю, что я шутил, и другое от студента Молчан[ова], тоже легкомысленное, молодое и самоуверенное. Решил не отвечать.

Записано за это время:

1)

Пропустил нечаянно эти страницы. Впишу здесь то, что записано до 2 Апреля.

1) Обыкновенно меряют прогресс человечества по его техническим, научным успехам, полагая, что цивилизация ведет к благу. Это неверно. И Руссо и все восхищающиеся диким, патриархальным состоянием также правы или также неправы, как и те, кот[орые] восхищаются цивилизацией. Благо людей, живущих [и] пользующихся самой высшей, утонченной цивилизацией, культурой, и людей самых первобытных, диких совершенно одинаково. Увеличить благо людей наукой — цивилизацией, культурой также невозможно, как сделать то, чтобы на водяной плоскости вода в одно[мъ] месте стояла бы выше, чем в других. Увеличение блага людей только от увеличения любви, кот[орая] по свойству своему равняет всех людей; научные же, технические успехи есть дело возраста, и цивилизованные люди столь же мало в своем благополучии превосходят нецивилизованных, сколько взрослый человек превосходит в своем благополучии не взрослого. Благо только от увеличения любви.

2) Люди, лишенные внутреннего, религиозного руководства, думают найти его в историческом зако[нѣ], ка[къ] они его понимают. Но чем же руководились те люди, кот[орые] начинали историю?

3) Я выздоравливаю и слежу за улучшением своего телесного состояния, — как это несвойственно старику. Старику свойственно только слѣди[ть] за своим умиранием, за разрушеніем[ъ] предѣл[овъ].

Спасение в усвоении религии. Выдумать нельзя. Можно принять только ту, которая уже открылась и зовет к себе.

Всё нехорошо себя чувствую телесно. Душевно не могу жаловаться. Вчера, несмотря на дурное расположение духа, б[ыл] лучше, чем третьего дня. Разделение чувствовал. Нынче проснулся в 5 и не мог спать; занялся статьей, и кажется, недурно. Записать надо, кажется, уже записанное:

1) Основа всего — моя отделенность, сознание моей отделен- ности. Сознание же отделенности есть сознание себя отделенным и того, от чего отделен. Из отделенности моей вытекает, первое, мое представление о веществе, составляющем меня, и того, от чего я отделен, и, следовательно, о пространстве, в к[отор]ом оно проявляется, и второе — мое представление о движении, т. е. изменении отношений отделенного от того, от чего оно отделено, и, следовательно, о последовательности этих изменений, о времени. (Кажется, хорошо.)

Оч[ень] б[ыло] тяжело вчера. Ходил вчера к Курнос[е]н[ковой], к Шинтяков[у] — забыл как зовут. Ничего не делал, кроме пустого письма. Ездил верхом. Тяжело, а не знаю, чтò делать. Саша уехала. И люблю ее, недостает она мне — не для дела, а по душ[ѣ]. Приезжали провожать ее Голденв[ейзеры]. Он играл. Я по слабости кис.

Ночь[ю] было тяжело физически, и немного влияет на духовное. Встал поздно. Бодянская о муже, приговоренном по Новор[оссiйской] республике. Написал Олсуфьеву. Вел себя хорошо и с нищими, и с просителем. Ездил в Овсянниково. Читал свои книги. Не нужно мне писать больше. Кажется, что в этом отношении я сделал, чтò мог. А хочется, страшно хочется.

Вечер[омъ] поправлял Мысли о жиз[ни]. Теперь 12 час[овъ]. Ложусь. Все дурное расположение духа. Смотри, держись, Л[евъ] Н[иколаевичъ].