4 мая

Встал в 8, прошел до Блоне. Пописал немного. После обеда читал Lascases, приехали Толстые, пошел к ним, имел глупость рассказать историю Лонгинова. — Вернулись приятно. М[ещерск]ая славная женщина и её консерватизм мил. «Я вижу в них будущих убийц моих детей».

Терентий бабуринской, на семена просил. Добрая беззубая улыбка. Баба Рудаковская. Норь в голове. Наговорена кила. Муж больной. — Баба Озерская. Сына завенчали (с болезнью женили) Ко[н]стантин от конфузу развалившись: на семена. Городенской мужик жаловаться о брате. Брат пьет и делиться хочет. Всё врал. Проходил мимо и пришел попросить. Простите. Ушел.

Странник солдат. Из Павловска, Ворон[ежской] губернии. Дочь в прогимназии. Веселая улыбка от радости, что со мной говорит. О мощах и угодниках, готов не верить. — «Копали ломом у Задонска яму, где искали Пахомия. “Найдет лопату”. Нашли. Всё хрящ, вдруг лом в мягкую ушел. “Тут!” Бросились, заорали в яму. Такой крик, что из города услыхали. — А то крикуш бросали с связанными руками туда. Отходили».

Взялся за работу. И опять с одной статьи перескакивал на другую. И бросил. Пошел к Давыдову и Захарьину. Прокурорство Давыдова невыносимо — отвратительно мне. Я вижу, что в этих компромиссах всё зло. Я не сказал ему (1). Он рассказывал невероятные гадости и глупости их службы и отношения с губер[натором]. Вернулся поздно. Ел много (2) и курил (3). Вечером шил. Пришли Писаренко и Лапатин. Старшие дети грубы, а мне больно. Илья еще ничего. Он испорчен гимназией и жизнью, но в нем искра жизни цела. В Сергее ничего нет. Вся пустота и тупость навеки закреплены ненарушимым самодовольством. — Разве это не мученье — беседы с Пис[аренко] и Лап[атиным]. Хуже, чем мученье — разврат. Господи, избави меня от этой ненавистной жизни, придавливающей и губящей меня. Одно хорошо, что мне хочется умереть. Лучше умереть, чем так жить. —

Раздражился на грубость детей (4).

Приехал М. П. Золотарев. Умный и тихий, хороший человек. Идет к добру. От него выехали с ним в 11-м. Пошли во 2-м. Зашли с трудом за Серп[ухов]. —

Останавливались у баб, три мужика врозь от вс[ех], ночевали у мужика Ефрема, наивного и начавшего пить.

Всё та же апатия, лень. Ничего не работаю. Велосипед. Приезжал Лева и уехал с Андр[юшей] в Ганге. Он [1 вымарано] тяжелое испытание. Стараюсь, ищу не с той уверенностью успеха, кот[орая] дает или успех или отчаяние, но и не с безнадежностью, а с упорством и уступчивостью по форме, но не по силе — воды. Слава Богу, не вижу весны, не желаю ее. И как будто готов на дело Божие, но не делаю еще его. Помо[ги], Отец. — Соня вернулась из Киева не лучше. Как бы сделать то, чтобы так же не досадовать на душевные искривления и калечество, как не досадуешь на физические, но и не проходить их мимо, а терпеливо, если не излечивать их, то помогать либо освобождению от них, либо жизни при них. — Приехал Душкин. Много говорил с ним.

Одно: о том, что нельзя, раз вступив в известные практические отношения с людьми, вдруг пренебречь этими условиями во имя христианского отречения от жизни. Начал излагать эти мысли и не вышло. Верно одно то, что часто бывает, что человек вступит в жизненные мирские отношения, требующие только справедливости: не делать другому того, чего не хочешь, чтобы тебе делали, и, находя эти требования трудными, освобождается от них под предлогом (в кот[орый] он иногда искренно верит), что он знает высшие требования христианские и хочет служить им. Женится и решит тогда, когда познает тяжесть семейной жизни, что надо оставить жену и детей и итти за Ним. Или собирает артель, чтобы кормиться земельным трудом, и, увидав трудность, бросит и уйдет. Не надо обманывать себя: думать, что стоишь нравственно выше того положения, в к[оторое] стал. Если бы стоял выше, то и положение было бы выше. И это не значит, что оставайся всегда в том положении, в к[отором] находишься; напротив, постоянно стремись вытти из него и стать выше. Но становись выше не отрицанием обязательств, а освобождением себя от них: 1) выполнением тех, кот[орые] взяты и 2) не вступлением в новые.

Что-то это неясно, как будто искусственно; а между тем мне ничего не нужно, оправдывать я себя не хочу, да и не могу, и потому нет мотива кривить мысль; а между тем неясно и вместе с тем мне кажется что-то важно. — Другое говорил с ним, что сущность жизни, сама жизнь есть любовь, и эта мысль очень поразила его, разъяснила ему все неясное.

Нынче думал об этом же:

Жизнь есть движение. Я живу и потому ношу в себе силу движения, я есмь это движение и, хочу ли я того или не хочу, я живу, Вопрос для человека только в том, радостно, блаженно ли он живет, или горестно и мучительно. И вот учение истины указывает человеку путь блаженства и путь мучений. Путь блаженства состоит в том, чтобы служить Богу, путь мучений в том, чтобы служить своей смертной личности. Служить Богу значит............................................................... (Не могу кончить.) Слабость умственная. И то хорошо.

Жизнь есть движение. Оно может быть радостно и может быть мучительно. Для того, чтобы оно было радостно, нужно, чтобы оно соответствовало той воле, которая послала меня в мир. Нужно служить Богу. Как знать, чем я могу служить Богу? Знать я это могу по тому, когда движение совершается беспрепятственно (субъективно — радостно). Когда это бывает? Когда я живу любовно, т. е. как и вода, покоряясь форме, но теку. Что нужно сделать, чтобы быть любовью? Разрушить обманы, вследствие которых мы хотим сломать стены и ломаем себя.

Чем мы можем сломить соблазны — обманы? —

Разумением. (Набросал часть того, что думал сейчас.)

Гриневка, вечер. Вчера был полон дом гостей: Цуриковы, Ильинская, Стахович. Ничего не делал днем. Утром написал письма Ч[ерткову], С[оне] и еще кому-то. Третьего дня был в Сидорове и у Сережи. Утром читал Ч[ерткова] статью. Очень хорошо. 1-го Мая были Линд[енберг] и учит[ель] и ходили в Каменку. 30-го ездил в Губаревку. Огорчает меня то, что совсем как бы потерял способность писать. К стыду своему, не равнодушен к этому. На-днях во сне живо думал о контрасте задавленного народа и давящих, но не записал. Нынче, да и в прежние д[ни], как будто уясняю себе Х[аджи]-М[урата], но не могу писать. Правда, что мешают. Думал:

1) Как следит атлет за увеличением мускулов, так следи за увеличением любви или хоть по крайней мере за уменьшением злобы и лжи, и будет полная, радостная жизнь.

2) Вчера был спор о старом вопросе: что лучше — участвовать в зле, стараясь уменьшить его (служба), или отстраняться от него. Вечное возражение: «будет анархия». — «Да, но теперь хуже анархии — несправедливость». — «Так что же начинать всё сначала: опять сильный обидит слабого?...» — «Да, всё сначала, но с той разницей, что теперь мы продолжаем жестокости и несправедливости, установленные во времена языческие, варварские, а теперь мы живем в свете христианства, и жестокости и несправедливости не будут уже так жестоки и несправедливы». (Не то, а было хорошо.)

3) Я смотрю и видимые линии пригоняю к форме, живущей в моем представлении. Вижу белое на горизонте и невольно даю этому белому форму церкви. Не так ли и всё то, что мы видим в этом мире, получает ту форму, кот[орая] уже живет в нашем представлении (сознании), вынесенном из прежней жизни? (Идеи.)

Чудная погода, дружная, жаркая весна. Мне спокойно и хорошо.

Казалось, что недавно не писал, а вот прошло почти три недели. Нет, только 2 недели. Не писал ни дневника ни писем. Чувствовал себя очень хорошо, а нынче дурно: слабо, уныло, тупо. За это время окончил Великий Грех. Написал рассказ на молитву. Казалось хорошо и умилялся во время писания, а теперь почти не нравится. Записать:

1) Кто-то, математик, сказал Наполеону о Боге: Je n’ai jamais eu besoin de cette hypotèse. A я бы сказал: Je n’ai jamais pu faire quoique ce soit de bon sans cette hypotèse.

2) Кажется, уж это записано, а не могу не повторить: Жизнь вся моя есть, была и будет, от рождения до смерти. Я только не вижу ее еще всю. Изменить ее я не могу: телесное иллюзорное идет по телесным законам, духовное — по духовным. Я только перехожу из одной области в другую, и эти переходы из телесной, т. е. иллюзорной, в духовную, реальную, мне кажутся свобод[ой]. У меня нет свободы, но лучше, чем свобода, то, для чего нужна свобода, — у меня благо, всегдашнее благо. В этом и несомненный смысл жизни. Мне дано благо, ненарушимое благо.

3) Движение — это отделение себя от себя; вещество — это отделение себя от Всего. (Это или очень глубоко мудро или очень глубоко глупо.) Для отделения себя от себя нужно движение, и от движения — время. Для отделения себя от Всего нужно вещество, и от вещества — пространство.

4) Я, как отдельное существо, есмь вещество, включающее в себя другие существа, и есмь движение, включающее в себе другие двпжения. И вместе с тем сам включен и в другое вещество и другое движение. (Плохо. — Только от того пишу, что записано.)

5) Для животного существа в человеке нужно счастье извне, для разумного, духовного существа нужно только усилие (усилие сознания) изнутри.

6) Я вижу во сне, что со мной разговаривает человек о том, что было между нами прежде, и я вспоминаю, что это точно было. Точно также, как я вспоминаю на яву то, что было. И воспоминание мое на яву не более реально, чем воспоминание во сне. Я верю, что это было. Доказательство только то, что я помню. Если и другие говорят, что это было, то ведь только их воспоминания. Они столько же ценны, как и воспоминания тех, с к[оторыми] я говорю во сне. — Так что нельзя отрицать того, что вся эта жизнь есть сон, пробуждение от к[отораго] наступить при смерти. И часто к старости, как к концу времени сна, нелепость этой жизни сна становится все яснее и яснее.

7) Саша от боли вспрыснула морфий. Няня не одобрила: пострадать надо, когда Бог посылает. А Мечников хочеть уничтожить нетолько страдания, но и смерть.

Разве он не жалкий, испорченный ребенок в сравнении с народной мудростью старушки?

8) Судковой говорил, что он представляет себе нравственный прогресс человечества таким, что люди будут чувствовать жизнь других нетолько близких, но всех людей и будут испытывать это счастье за всех. А я подумал, что это уже есть, и я уже в сознании могу жить этим и живу. (Неясно, а б[ыло] ясно.)

Вчера порядочно поработал над статьей и Вехи. Не совсем дурно. — Ел лишнее — стыдно. И весь вечер изжога. Приехала Таня милая. Дело плохо. Но духовное всё хорошо. В письмах ничего особенного. Сейчас приехал нарочно из Харьк[ова] крестьянин. Весь переродившийся. Такая радость. Не мог без слез слушать. Чувствую себя оч[ень] слабым. Мало спал. Записать нечего. — Пока. Жалко Ч[ерткова] очень. Мол[очников] уехал. Я вижу, он производит на моих близких не привлекающее впечатление. Я это понимаю, но не разделяю. Одно боюсь — слишком быстрого движения и потом назад. А умен очень. —

Перед обедом ходил по лесу и радовался на жизнь, на «незримые усилия». Видел удивительные по психологической верности сны. Думал, что напишу о самоуб[iйствѣ], но сел за стол, и слабость мысли и неохота. Опять мучительно чувствую тяжесть роскоши и праздности барской жизни. Все работают, только не я. Мучительно, мучительно. Помоги... найти выход, если еще не наступил главный, верный выход. Впрочем... надо и за эт[о] благодарить и благодарю. Записать:

1) Все, чем может порадовать себя человек, живущий для души, это то, что я стал все таки немного менее гадок, чем был прежде. И это не изречение для красоты мысли и слога, а мое искреннее, самое искреннее, на деле в последнее время проверяемое, душевное состояние. И эта радость сознания своего хоть маленького движен[iя], — радость и большая.

2) Хорошо жить так, чтобы делать такое дело, какое наверное знаешь, что не кончишь и последствий которого наверно не увидишь.

6 ч[асовъ.] Иду обедать. Вечер читал, гулял.