21 июня

Встал рано, куп[ался], пил воды, писал. Исключая того, что не мог удержаться, чтобы не сказать Б[уемскому], что он глуп, вел себя хорошо. После обеда работал мало и на водах разболтался со всеми и без всякой причины солгал, будто я из Правов[ѣдовъ]. Это обстоятельство так расстроило, что я без всякой цели, как угорелый, пошел ходить по бульвару. Дома занялся приведением счетов и белья в порядок. 3 руб[ля] пропали; хозяйка обвиняет Ив[ана] М[оисеевича], но я его горячо отстаиваю. Маша разговари[ва]ла со мной и через девочку прислала мне 2 розана. — Она не нравится мне больше; но я беспокоюсь — только потому, что я мужчина, а она женщина, и живем мы на одном дворе. Вычитал выражение: принест свою лепту. Вечер провел очень приятно, много хорошего, неясного было в мысли и воображении. Ложусь. 1 / 2 11.

Встал поздно, читал, написал письмо Маше. После обеда ленился, но за то после чаю написал много и с удовольствием. Здоровье лучше. Рассердился за карандаш, 1, и ленился после обеда немного, 2.

Разбудил меня приезд Фриде и Соймонова. Мне тяжело было даже с Фриде, к[оторый] умен и професирует благородные мысли. Вечером приехали Ар[сеньевы]. Я с ней мало говорил, тем более она на меня подействовала. К ужину приехала и Пел[агея] Ильин[ична]. — Вчера была Н[адежда] Н[иколаевна] и совсем опротивела мне. Это что то напоминает Карякину и черные дела. —

2, 3 Іюля. Провел в Женеве не хорошо. По городскому рассеянно. — В том торопливом, ожидающем чего-то настроении духа, в котором за собой вовсе не смотришь, пропускаешь незамеченными нечестные поступки и только смутно бываешь недоволен собой. Это опасное время. Как-то раза два надул Толстых, почти не виделся с ними, не видал батюшку, два раза б[ылъ] в б. и издержал пропасть денег, ничего не делал и в таком бы[лъ] положении, что готов был на все. Нынче проводил Друж[инина] и выехал в Ивердон. — Как то хорошо в платьи. Разговор о фармасонах Женевы. Le grand Orient во Франции и Alpina в Швейц[арiи]. Славные виды с железной дороги. Iverdon, надоевший швейцарской город. Напишу Кетер[еру] и Пущиной. В Ивердоне те же ночные тени, написал глупые письма П[ущиной] и К[етереру]. —

Бестужевы два брата. Профессор — порченый наукой. Был добрый. Теперь профессор, чиновник, писатель славянофил, и — воспоминание о человеке. Беседа о вере, об убийстве на войне. «Я не могу убить; освободить народ — народ может», т. е. сказать «Пурдик» и потом логика необязательна. —

Статья Navet — поучительна. Ложная точка зрения Renan доведена Navet de Laures до абсурда.

Бибиков, рассказы о приеме царя и царицы. Маленькие комнатки, просто. —

Бабы работали, мои — нет. Я работал с мужиками весь день, кроме последних копен. Вечером у Маши в комнате заговорили о том, как каждый провел день. Это не игрушка. Я бы ввел это в обычай. Разумеется, не нужно принуждать. Кто хочет, рассказывает.

Встал в 6. Пошел пахать в 8 и в 10 вернулся. [Вымарано две с половиной строки.] Да еще вчера мальчики пришли в 6. Поразительно неразвиты. Как исправить грех.

Вечер пахал весело. Пришли Бутк[евич] и Пастухо[в]. Б[уткевич] едет к Файн[ерману]. Ф[айнерман] будет здесь от Алех[ина]. Еще получил письма от Хилк[ова], прекрасн[ое]. Скучает, что не справиться, и Любича (сильное). Еще от Вильсона о Ballou. Радостно. Лег в 11.

3-го дня отослал с Кузминск[им] статью о письм[ах] Зола и Дюма в Revue de famille. Всё это время развлекался мыслями между «Об искусстве», «Послесловие[м]» и этой статьей. Пытался работать — слаб стал. Маша приехала. Я ей очень рад. Вчера — чего давно не было — был неприятный разговор с С[оней]. Они бедные страдают. Надо жалеть, а ты горячишься. Впрочем, даже так было тихо, что никому не заметно. Мне только больно очень.

Думал за это время.

1) У всех детей и отцов зубы портятся исключительно в одних условиях. Что же? Вы думаете, причину, или когда им укажут эту причину, устранят ее? Нет. Несмотря на то, что они страшно дорожат зубами, они будут продолжать жить так же, пломбируя себе зубы за большие деньги платиной и золотом. Сифилис и больн[ицы], преступления и наказания, война и красный [крест] и мн. др.

2) Всего меньше мы понимаем поступки друг друга те, к[оторые] вытекают из тщеславия: не угадаешь, чем и перед кем он тщеславится.

3) Люди говорят: (Андрюша недавно и тот сказал) что они не знают, в чем закон жизни или Бога. И они точно не знают и сомневаются. А происходит это от того, что они верят, полуверят, во что-нибудь нелепое, как Троица, церковь, наука и т. п. и, чувствуя противоречие между законом Бога и своей верой, сомневаются и в том и в другом. Они поступают так, как поступил бы человек, поставивший себе перед глазами доску и потому не видящий того, что перед ним.

4) Только при понимании жизни в исполнении воли пославшего получает смысл смерть и жизнь загробная.

Ч[ертковъ] тут. Очень радостно. Здоровье уходит. Слава Богу, нет ни малейшего противления. Только, грешен, хочется кончить задуманное. А потом вспомнишь, как это все ничтожно, игрушечно в сравнении с готовящейся переменой. Сейчас застал себя не на мысли, а на сознании о том, ч[то] дневник этот читают, и пиша имею в виду читающих. Забуду, освобожусь. — Записать надо:

1) Вчера особенно живо понял, как легко сказать: жить для Бога, т. е. делать, желать только то, что должно Его орудию, а не Л[ьву] Н[иколаевичу], и как трудно и велико жить так. Пытаюсь. И из 10 раз в сношениях с людьми и даже с собой 9 раз забываю. Хорошо, что après coup вспоминаю и жалею. Да и как не быть трудным — это такое огромное благо. Благо и приближаться к нему. И, кажется, хоть плохо, приближаюсь. Да, помоги мне жить Тобою.

2) Будущее, сознание будущего, дѣятельно[с]ть для будущего разумна только в самых Не ясно — а казалось хорош[о].

Теперь утро. Спал плохо и умственн[о] слаб, но духовно хорошо.

Попытался прочесть и продолжать худож[ественное]. Могу, но едва ли успею из-за других дел. Ничего не делал больше. Ездил верхом — на хуторе беседовал с мужиками. Оч[ень], оч[ень] устал. После обеда опять ничего, кроме чтения, не делал. Вечером разговор о палеонтологии, по случаю зуба мамонта. Чем дальше отодвигается что по времени — палеонтология — и пространству — астрономия, тем очевиднее ничтожность всего вещественного в бесконечном пространстве и всех его изменений в бесконечн[ом] времени.

Сегодня встал не рано, гулял, много беседовал с ровесником стариком. Теперь 10 час[ов].

1) Как ни странно сказать, матерьялисты неизбежно должны признавать Творца для того, чтобы ответить на вопрос, почему материя, откуда явился матерьяльный мир с своими изменениями? Без признания основой всего — сознания, и вещества в пространстве и времени единственной возможностью понимания окружающего мира, нет другого объяснения существования материи, как только Бог Творец. Матерьялисты гордятся своим безбожием, а все их учение implique, включает понятие Бога Творца. Les extrêmes se touchent. Только признание основой всего — сознания не нуждается в понятии Бога творца.

2) Злы, глупы и виноваты не люди, а зол, глуп и виноват только мир.

3) Два врозь и умные и добрые человека делаются и глупы и злы, когда сходятся. Что же может быть хорошего, когда сойдутся 20, 100, 1000, когда сойдутся все?

4) Как важно знать и помнить это на людях и быть настороже. От этого-то так и важно религиозное учение. Оно выводит из этой подчиненности толпе. Только оно одно.

5) Бог это то Всё, от чего я сознаю себя отделенным. — Бог будет и у того, кто сознает себя отделенным от Всего матерьяльного, но горе в том, что Всё матерьяльное есть бессмыслица, так [как] оно бесконечно по времени и пространству.

Сейчас пришел с гуляния. Хочется продиктовать Саше. А записать:

1) Нам дано одно, но зато неотъемлимое благо любви. Только люби, и все радость: и небо, и деревья и люди, и даже сам. А мы ищем блага во всем, только не в любви. А это искание его в богатст[вѣ], власти, славе, исключительной любви —все это, мало того, что это не дает блага, но наверное лишает его.

Продиктовал свою встречу с Александр[омъ], как он сразу обещал не пить. Потом много занимался корректур[ами]. Поправил три книжки — не дурно. Приехали Страхов, еще скопец. С скопцом много говорил, скорее слушал. Еще Беркенгейм. Не ходил гулять. Прочел вслух «О самоубийстве». Да еще и это поправил. Коротко заснул. Орленьев читал Никит[ина]. Мне чуждо. Поехали в Троицкое. Там великолепие роскоши, кинематограф. Саша болела головой. Да и мне и тяжело, и скучно б[ыло]. Кинематограф гадость, фальшь.