28 июня

Встал в осемь, переписал много и хорошо, пил воды, гулял, прострелял глупо 30 к. Был Цвиленьев разжалов[анный] просил денег. Не дал, но обещал и дам. Написал т[етушкѣ] П[елагеѣ] И[льинишнѣ]. Ложусь, без 20 м[инутъ] 12.

Утром писал хорошо. Мальчишки помешали перед обедом, спросил денег, добрых дел не нашел. Яп[ишки] нет. После обеда ничего не делал. Утром неосновательно сказал Барашкину, что пойду на охоту, и вечером из ложного стыда не отказался и потерял дорогое время и хорошее расположение; после ужина у Ал[ексѣева]. Писал немного Д[невникъ] К[авказскаго] О[фицера] и Р[убку] Л[ѣca] и обдумал. Когда во время писанья придут так много неясных мыслей, что захочется встать, не позволять этого себе. Завтра с утра писать Отр [очество] до обеда. После обеда до вечера писать Д [невник Кавказского Офицера]. —

Встал в 10, отделал первую главу Юн[ости] с большим удовольствием. Зубы разболелись хуже, после обеда поехал к Арс[еньевымъ]. В[алерiя] ужасно дурно воспитана, невежественна, ежели не глупа. Одно слово prostituer, к[оторое] она сказала, Б[огъ] знает, к чему, сильно огорчило и, при зубной боли, разочаровало меня. —

Здоров, в 8 выкупался, писал Люцерн порядочно до обеда. Дочел Фрейтага, плох. Невозможна поэзия акуратности. Лейпцигской сосед тупой, хитроумный, отсталый человек. Артиста жена — луврская мадонна, но улыбки il n’y a pas. У пасторских дочерей с лазурными глазами тоже. — С пастором мы сходимся. Поехал верхом.

Духи сена, круглые фруктовый деревья, на деревьях женщины и мущины рвут вишни и поют по тирольски, небо все необстоятельное, лазурь разлита повсюду. Зугское озеро сине. Дома любовался хозяйской дочерью, даже было что-то легкое, сладкое воспоминание о ней, когда я вернулся в комнату. У неё милая физиономия и улыбка и она умна, даже рефлектерка немножко. Пошли ходить мал ые?] и б]олышие?], остановились у раин, я ушел домой, вышел опять о. б. с. 15 р. но К. —— Ст.

С Сережей разговор, продолжение вчерашнего о Боге. Он и они думают, что сказать: я не знаю этого, это нельзя доказать, это мне не нужно, что это признак ума и образованья. Тогда как это-то признак невежества. «Я не знаю никаких планет, ни оси, на к[оторой] вертится земля, ни экликтик каких-то непонятных, и не хочу это брать на веру, а вижу ходит солнце, и звезды как-то ходят». Да ведь доказать вращение земли и путь ее, и мутацию, и предварение равноденствий очень трудно, и остается еще много неясного и, главное, трудно вообразимого, но преимущество то, что всё сведено к единству. Также и в области нравственной и духовной — свести к единству вопросы: что делать, что знать, чего надеяться? Над сведением их к единству бьется всё человечество. И вдруг разъединить всё, сведенное к единству, представляется людям заслугой, кот[орой] они хвастают. — Кто виноват? — Учим их старательно обрядам и закону Божию, зная вперед, что это не выдержит зрелости, и учим множеству знаний, ничем не связанных. И остаются все без единства, с разрозненными знаниями и думают, что это приобретение.

Сережа признал, что он любит плотскую жизнь и верит в нее. Я рад ясной постановке вопроса. —

Пошел к Константину. Он неделю болен, бок, кашель. Теперь разлилась желчь. Курносенк[ов] б[ыл] в желчи. Кондратий умер желчью. Бедняки умирают желчью! «От скуки» умирают.

У бабы грудница есть, три девочки есть, а хлеба нет. В 4-м часу еще не ели. Девочки пошли за ягодами, поели. Печь топлена, чтоб не пусто было и грудная не икала. Кон[стантин] повез последнюю овцу.

Дома ждет Городенской косой больной мужик. Его довез сосед. Стои[т] на пришпекте.

У нас обед огромный с шампанским. Тани наряжены. Пояса 5 рублевые на всех детях. Обедают, а уже телега едет на пикник промежду мужицких телег, везущих измученный работой народ. —

Пошел к ним, но ослабел. 3 бабы — Егора безрукого, Архипа Резунова и Ларивонова — ворочаются с пустыми чашками от поручицы. Она (умница) дает творог, да не застали — уехала на дачу. Нечем разговеться.

Конст[антин] из Тулы едет, подвозит Власа. Белки желтые, в шубе Петровками, живот к спине подвело, боится умереть от скуки — желча. — Ничего не хочется. —

Утром жена его говорила, что приходила к нам, не дождалась. Ребенок дома кричит, девчонка не управится, а другая лошадь стережет, а муж на печи. — Скверно.

Вчера вечером разговор с Кузм[инским] о том, что Богоявл[енский] не революционер, если он хочет приобрести социальные книги.

Рано. Нездоровилось, но пошел после завтрака. Они много скосили, но я догонял. Нет, они трясли и гребли. Я начал работать с ними. Помешал дождь. Вечер косили. Дома праздность, обжорство и злость.

Встал в 5. Прекрасно работал целый день. Проводил Ф[айнермана]. Он молод и не то, что революционерен, но социалистический идеал у него заглушает всё. — Вечером почувствовал тоску под ложечкой и ночь не спал.

Приехал Илья с письмом Денис[енко]. Memento Денисенко. Тоже полезно. С Ильей хорошо, легко говорил — и дружно. Потом с Машами об осуждении меня правильном. Целый день б[ыл] не в духе. Письмо от Анненк[овой] тоже осуждающее. Книги из Тулы. Le Travail Бондарева. Прекрасная книга. Катехиз[ис] поправля[л]. Прекрасный Aufruf о пьянстве из Швейцарии. —

Последние дни писал Воскресение. И оно всё больше и больше занимает меня и всё больше и больше уясняется. Много б[ыло] народа: Ч[ертков], Касатк[ин], К[атерина] И[вановна], Булыг[ин]. — Музыка. Начинаю забывать, что отношения не между людьми, а всегда между мной и Богом. — Думал за это время.

1) (Не помню, записал ли.) Мы не можем, не должны знать будущего в области матерьяльной. Это незнание есть необходимое условие матерьяльной жизни. Если бы мы знали будущее, мы бы матерьяльно не жили. В области же духовной мы всё знаем, п[отому] ч[то] в ней нет будущего. И потому неизвестность нашей жизни уменьшается в той мере, в к[оторой] жизнь наша переходит от матерьяльной к духовной, в той мере, в к[оторой] мы освобождаемся от оков материи.

2) Для того, чтобы в жизни политической был порядок, чтобы люди не отдавались своим страстям и самоуправству, не дрались бы, а разбирались бы по закону, для этого установлено правительство. Правительство это в конституционных странах состоит из представителей, депутатов. И вот эти самые депутаты, избранные для того, чтобы избавить людей от самоуправства, разрешают между собой разногласие дракой. Так было во франц[узском], потом в английск[ом], теперь то же произошло в итал[ьянском] парламенте.

3) Июня 20; накануне б[ыл] дождь. На небе тяжелые, разбитые, низкие, темные облака. На меня по дороге и полю быстро бежит тень. Тень набежала на меня, стало прохладно, и в то же время впереди меня тень сбежала с волнующейся, казавшейся почти черной ржи, и рожь эта стала яркозеленою. Но это только на минуту. На меня набежал теперь свет, а на рожь опять тень, тучки.

4) Наука, искусство, всё прекрасно, но только при братской жизни они будут другие. А то, чтобы была братская жизнь, нужнее того, чтобы наука и искусство оставались такими, какими они теперь.

5) Любовь настоящая только та, предмет кот[орой] непривлекателен.

Вечер. Только теперь поправился и испытываю наслаждение convalescence. Особенно ярко, живо чувствую природу и большая ясность мысли... Писал немного воззвание. Нынче писал О[тца] С[ергия]. И то и другое недурно. Писал довольно много писем. Вчера получил все неприятные, от Monet’a, а главное от Гали с известием, что они перессорились. Поша уезжает в Швейцарию, а Буланже в Болгарию. Таня уехала к Маше, вчера приезжал Илья. Нынче приехал Миша и Саша. Миша очень беден духом. С Л[евой] было очень тяжело, разумеется по моей вине. Особенно живо понял и почувствовал это, получив извест[ие] о ссорах в Англии. Только одно, одно настоящее дело нам задано: жить любовно с братьями, со всеми — нужно отрешение от себя. — Писал об этом друзьям и буду для себя стараться. Вот что записано.

Сейчас прочел здесь, что всё тяжелое исчезает, когда откинешь иллюзию личной жизни и признаешь свое призвание в служении Богу, и что хорошо бы испытать это в физич[еских] страданиях, выдержит ли это перед физич[ескими] страданиями? И вот был случай испытать, и я забыл и не испытал. Жалко. До другого раза. Записано:

1) Paul Adam делает жестокую характеристику мужика, вообще рабочего: и грубый, и эгоист, и раб, и изувер — всё мож[ет] б[ыть] справедливо, но одно, что он без нас будет существовать, а мы без него — все сгаснем. И потому нельзя нам его судить. (Что-то не то.)

2) Мне бывает особенно неприятно, когда люди, мало жившие и думавшие, мне не верят и, не понимая меня, спорят в вопросах нравственных. Это оттого же, отчего ветеринару было бы досадно, если бы с ним спорили люди, не сведущие в его искусстве. Разница только в том, что ветеринарное, поварское, самоварное, какое хотите искусство или знание признается искусством или знанием, в кот[ором] компетентны только изучавшие эту область; в деле же нравственности все считают себя компетентными, п[отому] ч[то] каждому нужно оправдывать свою жизнь, а жизнь оправдывается только теориями нравственности. И каждый составляет себе их.

3) Я часто думал о влюблении, о хорошем, идеальном, исключающем всякую чувственность — влюблении, и не мог найти ему место и значение. А место и назначение это очень ясное и определенное: оно в том, чтобы облегчать борьбу похоти с целомудрием. Влюбление должно у юношей, не могущих выдержать полного целомудрия, предшествовать браку и избавить юношей в самые критические годы от 16 до 20 и больше лет от мучительной борьбы. Тут и место влюблению. Когда же оно врывается в жизнь людей после брака, оно не уместно и отвратительно.

4) Меня часто спрашивают совета в вопросах владения землей. Я по старой привычке отвечаю, тогда как в сущности на такие вопросы так же неприлично отвечать, как было бы неприлично отвечать на вопросы о том, как воспользоваться владением или трудом, оброком крепостного раба.

5) Люди, стоящие на низшей ступени нравственного, религиозного мировоззрения, не понимают, не могут понимать людей, стоящих на высшей ступени. Но для того, чтобы между теми и другими возможно было единение, людям, стоящим на низшей ступени, дано чутье доброго и уважение к этому доброму. Если же нет этого чутья и уважения, то очень плохо. А его в нашем обществе т[ак] наз[ываемых] образованных становится всё меньше и меньше.

Нынче еще ночью умственно проснулся. Чего не коснусь, все, что вчера б[ыло] темно и ненужно, — ясно и интересно. Ночью еще в памяти записал 4. Продолжаю вчерашнее:

1) То, что я написал вчера, неясно. Последовательность состояний — опять время. Хочется сказать, что время происходит от моей способности воспоминания. Воспоминан[iе] же есть проявление мое[го] единения со Всем также, как и разум. Только воспоминание — в прошедшем, а разум — в будущем. Сказать надо так: я есмь, я сознаю себя отдельным от Всего существом. Отделенность моя определяется иначе, чем движутся окружающие меня предметы: движужимся веществом, кот[орое] я сознаю собою. Различно движущееся вещество есть необходимое условие моей отделенности. Если бы было одно движение всего вещества, то не было бы отделенности. Если же бы б[ыло] вещество без различного движения, то не б[ыло] бы отдѣленнос[ти], а все сливалось бы в одно.

Теперь же я сознаю себя отделенным существ[омъ] и вместе с тем сознаю себя соединенны[мъ] со Всем.

Если бы я был лишен способности воспоминания и разума, я бы был только отделенным существом, не имеющим никакой связи со всем. Но воспоминание делает то, что все различные свои состояния, все свои различные «я» я признаю связанными с собою, разум же — то, что я сознаю свою связь и со всеми другими существами. (Запутался. Не могу, но не бросаю.)

2) Больно бывает переходить из хорошо организованной языческой жизни к признанию христ[iанскихъ] требований. Но что же делать. Это роды, и, как все роды, болезненные.

3) Человек в каждый момент настоящего есть отдельное, иное существо. То, что в нем живет Вечное, делает то, что все эти состояния сознаются как одно. Человек не может видеть себя рядом ребенком, отроком, юношей, стариком, умирающим: на низшей, средней, высшей степени развития, и потому эти состояния представляются ему последовательно. От этого время. Последовательность же определяется тем, что только высшая степень представляет новое, иное. Низшая степень не может следовать за высшей, п[отому] ч[то] в высшей есть низшая. (Плохо, но не отказываюсь.)

Или еще так:

Отдельная от других ограниченная совокупность движений вещества сознается мною собою, и также сознается мною собою ограниченная последовательность состояний этой совокупности. Так что движение вещества есть ограничение, пределы моего «я». (Все не то.)

4) Хочется прибавить Черткову о революционной деятельности следующее:

«Мотивы, к[оторые] наталкивают молодых людей на революционную деятельность, весьма различны и смешанны. Есть — и это большинство — неудачники, кот[орые], став революционерами, сразу становятся без всякого труда на точку, с к[оторой] они могут презирать большинст[во] людей; есть и такие, кот[орые] вместе с этим желанием возвыситься в своем мнении, желают служить человечеству и верят, что это самый верный путь служения; есть — хотя и очень малый процент людей, отдающихся этой деятельности ради искреннего желания служить ближнему и отдать на это служение свои силы и даже жизнь. Но все они, какой бы мотив не натолкнул их, все отдаются этой явно бесполезной дѣятельно[сти] только п[отому], ч[то] ими руководит чувство спорта».

5) Вспомнил военную выправку при Ник[олаѣ] Павл[овичѣ] (Записки Розена, 3 -х забей, одного выучи), вспомнил крѣпостн[ое] право и то испытанное мною отношение к человеку как к вещи, к животному: полное отсутствие сознания братства. Это главное в том, что я хотел бы писать о Ник[олаѣ] I и декабри[стахъ].

6) Думал о состоянии души в высш[емъ] сознании. Находясь в это[мъ] состоянии, сливаешься с высшей волей. Воля же высшая в благе, т. е. просвещении людей. И потому в этом состоянии нельзя быть неподвижным. Напротив, все вызывает к деятельности, но только направленной не на себя, а на других. В этом состоянии естественно пользоваться всяким случаем служить Богу и людям. И какое успокоение! Как трудно угодить себе, и как легко угодить Богу, людям. И не искать этого служения, а только пользоваться каждым случаем. Когда ищут, то это признак того, что не пользуешься случаями, к[оторые] окружаю[тъ] нас всегда и везде.

7) Избавиться совсем от желания славы людской невозможно.

Слава людская, любовь людей не может не радовать. Надо только не искать ее, не делать ничего для неё.

Мало спал. С утра прекрасное настроение Сони. Просила не ехать. Но письмо от Ч[ерткова]. Хорошее письмо Ч[ерткова]. Но она все таки возбуждена против него. Я поговори[лъ] с ним и пошел к Ясенкам вместо Козловки. Ахнул и побежал домой. Ехали хорошо. Не было лошад[ей], не отослали телеграмму. Ждали часа три. Приехали к Сереже. Неприятный рассказ газетчицы. Приятные разговоры с рабочими. У Сережи бездна народа и скучно, тяжело. Ходил к дьячку и говорил с бабами. Как мы можем жить среди этой ужасной, напряженной нужды?

1) Как странно, что люди стыдятся своей нечистоплотности, трусости, низкого звания, но гнева не только не стыдятся, но радуются сами на себя, подхлестывают себя, усиливают его, считая его чем то хорошим.