5 июня

Горчаков говорил мне: «вот мысль, которая мне приходит по случаю Бар[ятинскаго] и разрушаешь все мечты, к[оторыя] я могу делать о семейном счастии. Человек этот так блистателен почти во всех отношениях, так много имеет внешних преимуществ передо мной, что я не могу не предположить, что моя жена может или могла бы предпочесть его мне, а довольно такого предположения, чтобы лишиться спокойствия и счастия, и главное, самоуверенности и гордости, к[оторыя] составляют необходимый атрибут любви, семейных». Я тогда сказал что-то неубедительное на это; но теперь мне пришла следующая мысль: ежели бы Б[арятинскiй] имел даже все преимущества над ним, или мог бы найдтись человек, к[оторый] до такой степени соединял все достоинства, чтобы Г[орчаковъ] не имел ни в чем преимущества перед ним (что трудно предположить; потому что большей частью одно достоинство развивается насчет другого — внешния насчет внутренних), ежели бы даже и допустить это предположение, то оно нисколько не отвергает возможности предпочтения и любви к человеку низшему по достоинствам. — Известно, что в целом лесу [не] найти 2 -х листов, похожих один на другого. Мы узнаем несходство этих листов, не измеряя их, а по неуловимым чертам, к[оторыя] бросаются нам в глаза. — Несходство между людьми, как существами более сложными, еще более, и узнаем мы его точно также по какой-то способности соединять в одно представление все черты его, как моральные, так и физическия. Эта способность составляет основание любви. Из собрания недостатков составляется иногда такой неуловимый, но чарующий характер, что он внушает любовь — тоже в извѣстн[ыхъ] лиц[ахъ]..

Встал в 6, пил воду, перечитывал и переправлял п[исьмо] с К[авказа]. Написал немного дальше, но не хорошо, обедал, заснул после обеда, потом пил воду и болтал с Б[уемскимъ] о качествах, нужных для семейного счастия, и о тщеславии довольно дельно. Погода гадкая, здоровье хорошо. Ложусь спать. 1 / 2 11-го.

Лень, лень, лень! Перешел на речку, вечером ездил в Шулю, был тщеславен с батарейными командирами, бесхарактерен 2 раза. Один раз с Веймарном, что не спросил, переходить ли мне, или нет, другой раз с Реадом, что боялся быть им замеченным, ленился целый день. Итого против тщеславия 2, против бесхарактерности 2, лень 1, и всего 5. Написал Бабарыкину о проэкте идти на аванпосты. —

Встал в 6, поехал купаться с Осипом, потом в поле. Вернулся, перечел и кой что поправил в Казаке и шлялся по саду с смутной, сладострастной надеждой поймать кого-то в кусту. Ничто мне так не мешает работать, поэтому решился где бы то и как бы то не было завести на эти два месяца любовницу. Ничего не делал, все не хотелось переписывать и продолжать тоже. Завтра пишу сначала, пользуясь написанным только как матерьялом. Вечером был у Гимбута. Чудесная дева русс[кая] Бегичева. Его жена вороненок неглупый, хотя жеманный и не симпатический. Д[урова?] волнует меня. Неужели я никогда ее не буду и.. —

— Сен-Мартен.] 17 Іюня. Проснулся рано, выкупался, сбегал в Atheneum. Чувство зависти к этой молодой, сильной, свободной жизни. Пошли в кафе. Везде можно жить и хорошо. Поехали с Вл[адимiромъ] Ботк[инымъ] в Chivasso. Толки о Броферовской интерпелации. — В дилижансе с Angelet, его товарищем и белокурым Итальянцем. — Шут отставной офицер, уважающий бардели. Барыня, при к[оторой], говорят про [[3]]. Пообедали в Ivrée. Друзья угостили нас кофе. Дошли с усталостью до St. Martin. Виноградный терасы и светящияся мухи. Si, signore. —

Вчера уныл и гадок я был. Злился на Жарова и Одоевского.

Баба Городенская. Муж больной. Она вышла за вдовца первого. — От того 2 мальчика. Потом за другого. Пасынок отделился. Сына записали. — Кормится кусочками и сама по миру ходит. — Желтая, запухшая. Сбилась совсем.

Встал в 5. Разбудил мальчиков. Прошел к Павлу и сел работать. Работал довольно тяжело. Не курил. В 12 пошел завтракать и встретил всё ту же злобу и несправедливость. — Вчера Сережа покачнул весы, нынче она. Только бы мне быть уверенным в себе, а я не могу продолжать эту дикую жизнь. Даже для них это будет польза. Они одумаются, если у них есть что-нибудь похожее на сердце.

Косил. Шил сапоги. Не помню. Девочки меня любят. — Маша цепка. Письмо Черткова и офицера.

Рано встал, ходил на деревню. Работать, навоз возить, не хочется. Дома начал только К[рейцерову] С[онату], но почти ничего не сделал, заснул. Теперь 4 часа. — Только кротостью и смирением достигается добро. Всякий нравственный подвиг: победа ли над похотью, гневом, славолюбием и др. достигается только каким-то внутренним утишением, каким-то заливанием волн маслом. Да, во все покои добрые двери отворяются внутрь. Наружу отворяются с размаху двери в бучило. — Я плох очень. Отче, помоги мне! Так ничего и не делал. После обеда ходил с Страховым. Дал книжечки хохлам. Вечером получил письмо от Черткова и читал вслух, прочел благодарность за намерение отдать К[рейцерову] С[онату] в издания Посредника]. [Вырезаны двадцать и вымараны тридцать одна строка.]

Все пытался писать послесловие, связав его с определением жизни, как движение от неразумного к разумному, но не подвинулся, от физических ли, умств[енных] ли причин, не знаю. За это время пытался работать: колья рубить, ходил к Булыгину. Раев и Столяр[ов] совсем слабы. Попов [1 неразобр.]. Было одно время очень ясно: служение, жизнь как служение, но стало ослабевать под действием соблазнов.

Иду сейчас в Тулу. За это время думал:

1) Поразила меня мысль о том, что одна из главных причин враждебного чувства мужей и жен это соперничество их в деле ведения семьи.

Жене нужно не признавать мужа разумным и практичным, п[отому] ч[то], если бы она признавала его таковым, ей бы надо было делать его волю, и наоборот. — Если бы я теперь писал Кр[ейцерову] Сон[ату], я бы выдвинул это. —

2) Можно грабить на заведении Бога, можно быть у него поденным, работать, не зная, что и зачем делаешь, можно быть месячным, годовым и участником.

3) Выставка Чикаго, как и все выставки, есть поразительный образчик дерзости и лицемерия: всё делается для наживы и потехи: от скуки, а приписываются благие любвенародные цели. Оргии лучше.

4) Часто говорят: ваше недовольство, осуждение, есть дело рассудка и холодно. Это правда, когда человек видит и осуждает несогласие окружающего, вне его проявляющееся, с требованием разума; но когда человек чувствует несогласие своей жизни с окружающим, это уже не дело рассудка, а разума, совести, любви; и не холодно, а горячо.

5) Ничто так не препятствует проявлению любви, как несмирение, гордость, тщеславие, самолюбие, самовыставление. Одно прикосновение этого личного чувства и готовый раскрыться цветок любви закрывается.

6) Читал о статье Мак[са] Нордау. Прекрасно говорит о том, что наша беллетристика должна сделаться скоро забавой женщин и детей, как танцы.

7) Всё это искусство, музыка, хорошо, но очевидно занимает неподобающее ей место.

8) Только христианин ставит свою жизнь в познании и исполнении истины, и потому только один христ[ианин] свободен, п[отому] ч[то] ничто не может помешать исповеданию истины.

9) Я долго не верил сам себе, что религия официальная есть ошибающееся, отклоняющееся от истины религиозное и антирелигиозное учение; но пришлось поверить. То же теперь относительно официального образования.

10) Иду домой от Булыгина, пройдя 20 верст, устал. Идут навстречу с песнями бабы. «Откуда?» Из Крыльцо[ва]. Где были? У поручика (за 10 верст) работали. Зачем так далеко? Да мы разве бы пошли, за лошадей по два дня отрабатывали. Попались лошади в засеке. Они прошли 10 в[ерст] туда, идут 10 в[ерст] назад, там целый день работали.

Что ж, я чай, поругали поручика?

За что ж его ругать. Ха-ха. И запели песни. —

Всем ровно. Как нельзя в озере поднять в одном месте воду выше, чем в других, или спустить, так нельзя ни увеличить, ни уменьшить благо материальными средствами. (Сейчас еду в Тулу.)

Все не работается. Нынче желудо[къ] пока лучше. Читаю Ник[олая].

Записать только одно:

1) Работать над собой надо, когда один, когда не под влиянием людей или дел. В одиночестве надо исправлять свои мысли, останавливать дурные, вызывать добрые. Я немного дѣла[ю] это, и хорошо. Стараться исправлять себя в то время, когда в движеньи жизни, все равно, как чинить телегу на ходу.

Удивительное дело, здоровье недурно, а писать не хочется, — не могу. Написал вчера Маше письмо недоброе, резкое, и теперь каюсь. Начинаю писать Воспоминания, и решительно не идет. — Все думал о простр[анствѣ] и времени. Вчера думал записать так:

1) Мое единство со Всем скрывается от меня тем, что я не могу сознавать себя иначе, как вещественным в пространстве и движущимся во времени.

Нынче думаю выразить это так:

2) Сознаю себя нераздельным со Всем и вместе с тем чувствую себя отделенным от Всего. (Опять не выходит.)

Оч[ень] приятно играл вчера Троян[овский]. Были Черт[ков] и Голд[енвейзеры]. Здоровье всё плохо. Нынче ничего не делал: чуть-чуть поправил Ед[иную] 3 [аповедь] и статью о Джор[дже]. Приехал сын Дж[орджа] с фотогр[афом]. Приятный. Всё не могу приучить себя к молитвенному состоянию, входя в общение с людьми. Записать молитву Соничке.

1) Утренняя молитва. Верю, что Бог живет во мне и в каждом человеке, и потому хочу любить и почитать его в себе и в других и для этого не делать ничего противного Ему. Никого не обижать, не бранить, не осуждать, всем уступать, всем делать то, что себе хочешь, всех любить.

Вечерняя молитва: Верю в то, что Бог во мне и во всех людях, и потому хочу ничего не делать противного Ему, а вот сделал то-то и то-то. Подумаю, от чего я сделал это и как сделал, чтобы опять не сделать того же?

6 и 7 И.

Вчера написал письма довольно серьезные, особенно одно о Геккеле и самоубийстве. Кажется, немного Е[диную] 3 [аповедь]. Опять вечером играл Трояновский. Нынче встал немного бодрее. Оч[ень] много работал над Е[диной] 3 [аповедью] с большим напряжением. Послал телеграмму Тане, ч[то] едем с С[офьей] А[ндреевной] завтра. Записать:

1) Познание Бога мож[ет] б[ыть] троякое: а) верою, б) разумом и в) любовью. Можно поверить, что Бог есть то, что мне сказали про Него. Можно рассуждением притти к признанию Начала всего, к существованию чего-либо вневременного и внепространственного, не разрушаемого, необходимости признания либо конечности, либо бесконечности, включающих в себя признак нереальности. Не так выражаюсь, хочу сказать, ч[то] всё то, что телесно и занимает ограниченное пространство в пространстве бесконечном и происходит во времени бесконечном в обе стороны, всё это не действительно есть. Есть то, что есть вне времени и пространства. А так сущее есть только то, ч[то] мы называем Богом. Можно притти к признанию существования Бога сознанием в себе этого внепростр[анственного] и вневрем[енного], это познание Его единством с Ним, выражаемым любовью.

2) Чувствую себя оч[ень] глупым, но зато и — смело скажу — хорошим. Так естественно, страстно, от всей души говорю, думаю, чувствую одно то, чтоб делать то, ч[то] Ему угодно, суметь быть Его органом. Всё глупо, бессмысленно, но на душе тепло, радостно, хорошо. Иду обедать.

Не помню, чтобы б[ыло] что-нибудь стоющего записи. Здоровье всё нехорошо — желудок, и тяжелое настроение. Но держусь.

Утро. Встал рано, слаб. Записал это. Помоги, помоги, Г[осподи].

Очень б[ылъ] плох целый день. Ничего не работал и целый день сам себе жалок, хотелось, чтоб меня жалели, хотелось плакать, а сам всех осуждал, как капризный ребенок. Но всетаки держался. Одно, что за обедом сказал о том, что хочется умереть. И точно оч[ень] хочет[ся], и не могу удержаться от этого желания. Вечером играл Голденв[ейзеръ], хорошо, но я остался холоден. Ездил верхом и для Труб[ецкого] сидел.