18 июля

— Вчера не мог долго заснуть от ревматизмов и лунного света, сидел у окна и думал много хорошего. Встал поздно. Пил воду, купался, знакомился, гулял, болтал и ровно ничего не делал. Обдумываю план Р[усскаго] помещичьего романа с целью. Я молюсь так: Боже, избави меня от зла, т. е. избави меня от искушения творить зло, и даруй мне добро, т. е. возможность творить добро. Буду ли я испытывать зло или добро? — да будет воля твоя! — Неужели я никогда не выведу понятие о Боге так же ясно, как понятие о добродетели? Это теперь мое сильнейшее желание. Наказание есть несправедливость. Возмездие не может определять человек, он слишком ограничен, — он сам человек. Наказание, как угроза, несправедливо, потому что чел[овѣкъ] жертвует верным злом сомнительному добру. — Устранение — даже смерть — справедливы. Смерть не есть зло, ибо это есть несомненный закон Бога. — Понятие о Боге проистекает из сознания слабости человека. — Ложусь. 1 / 2 10. Мне кажется, что все время моего пребывания в Железноводске в голове моей перерабатывается и приготовляется много хорошего (дельного, полезного), незнаю, что выйдет из этого.—

Встал поздно, думал прекрасно, писал хорошо, но мало. Пришел Н[иколинька]. Я читала ему написан[ное]. И кажется, хорошо. Обедал у М[аши], спал там, ходил гулять и ужинать к Найтаки. Провел время без пользы и скучно. Холодность ко мне моих родных мучает меня. Проел 1 — 30 и долж[енъ] их Н[иколинькѣ]. Баста роскошничать. Завтра встать рано и писать, писать до вечера, чтобы кончить Отр[очество]. —

Встал поздно. Н[иколинька] помешал. Только начал писать, как пошел к М[ашѣ] и пробыл целый день: б[ылъ] в концерте Кристиани. Плохо. Отчего никто не любит меня? Я не дурак, не урод, не дурной человек, не невежда. Непостижимо. Или я не для этого круга? М[аша] так мила, что невольно жалеешь, что некому понять её прелести. Дрянь, как Камп[iони], нравится ей. Жалко. Завтра обедать в Бештау и писать, писать.

Обед мой не удался: ни Горчаков, ни Доктор не могли быть. Один Бартоломей ел моего поросенка и восхищался Шиллером. — До обеда читал, после обеда читал и — странная вещь — заснул до 8 часов, так что целый день ничего не сделал. — Новережский привез мне 45 р., из кот[орыхъ] я намерен дать 40 доктору, а на остальные, призанявши еще у Горчакова, ехать в Бузео и там ожидать Штаба и выздоровления. — Много нынче заслужил я упреков. 1) За глупую фантазию и, главное, — неисполненную фантазию покупать лошадь у Николаева, и 2) за целый день без дела. (2)

Б[.....] нарывает. Ничего не могу делать. Лень. Лень. Лень.

Писал немного ф[антастическiй] р[азсказъ] и целый день дома. —

— Цюрих.] 20 Іюля. Встал в 8 1 / 2. Пошел пешком. Чудный, медленный с облаками восход солнца. Скучной Цюрихзе. Проехался усталый туда и назад до Рапершвиля. В Цюрих и на пароход. Читал. Пасмурен, потому что болен, х. крет. не прост. д. — Все злюсь и на путешеств[енниковъ] и на лакеев. Но держусь. —

Леченье будто, праздная жизнь. Вечер с барышнями опять в Ebersteinschlos. Неловко. Дрянь народ. А больше всего сам дрянь. —

Гулял с Ауербах[ами]. Читал Räumer'a.

, пятница. Ходил хлеб смотреть. Встретил молокана молодого.

С Сережей спор о душе. — Доказать и объяснить. —

Встал в 8. Утро работал над переводом с М-me Seuron. После завтрака пошел с Андрюшей за грибами. Он очень мил. Какие бы вышли люди, если бы их не портили! — Целый день хочу спать. Письмо от Ге. Книги от Черткова. Теперь поеду к Леониду и в Ник[ольское]. Как будто еще натянутое.

[Июль. Повторение.] Борьба с семьей. Работа. Слабость физическая. Движение вперед.

Встал поздно. Читал варианты об искусстве и прочел то, что начато. Начал поправлять, потом начал Кр[ейцерову] С[онату]. И не мог продолжать ни того, ни другого. Получил письма и выписку из газет: The world has of Tolstoi, as much as it can digest. Лестно. То-то и скверно, что прислушиваешься к этому. Ур[усов] очень мил, украшает жизнь. Просила Кат[ерина] косить. Пойду в обед.

Косил целый день, приходил обедать. — Очень устал. Маша жала и выезжала за мной.

Ужасно давно не писал. За это время писал статью о письмах Зола и Дюма. Всё еще не отослал. Поехал в Бегичевку 10-го. И хорошо здесь прожили. Заканчивал дело. Думал очень много и хорошего и забывал. Запишу кое-что.

1) О науке. Суждение о том, что наука полезна и спасет человечество от его бед, есть самообман. Искренние люди науки работают только для того, что имеют охоту узнать известные стороны известных явлений. То же и с искусством. А наука, как таковая, есть только известные случайные знания, не нужные, не ясные и не связанные с другим. Впрочем это не то. Об этом буду думать и работать.

2) Жило, жило человечество всегда так, что женщина была руководима мужчиной; вдруг сделалось то, что женщины не должны быть руководимы, а сами руководят.

3) Если грабители захватили власть и богатство, то владеть властью и богатством будут те, кот[орые] будут подличать и потакать грабителям, т. е. самые подлые. — От этого власть в руках женщин.

4) Если бы кто сомневался в неразделимости мудрости и самоотречения, тот пусть посмотрит, как на другом конце всегда сходятся глупость и эгоизм.

5) Форма романа не только не вечна, но она проходит. Совестно писать неправду, что было то, чего не было. Если хочешь что сказать, скажи прямо.

6) Несправедливо, что веротерпимость основывается на справедливости, на том, что если я верю в свою религию, то и он имеет право верить в свою. Неправда. Всякий истинно верующий будет болеть от того, что другой не верит в то, что он считает истиной, и будет всеми имеющимися средствами стремиться обратить другого. То, что называется веротерпимостью христианина, есть только то, что тогда как магометанин обращает мечом, христианин не может употребить никакого другого средства, кроме убеждения и любви.

Не дописал.

1) Сознание дано человеку затем, чтобы понимать свое положение, ставить себя в то течение (тот гипноз), которое должно, которое нужно Богу, — а люди употребляют сознание, чтобы увеличить свое наслаждение.

2) Жизнь настоящая, духовная, есть основа, на которой вышиваются всякие узоры: болезни, страдания, потери. И если основа настоящая, — узоры только разнообразят, украшают ковер, но не разрушают его.

20 Іюль 1901. Ясн. Пол.

1) Для журнала нужно: отдел истории религий и биографии.

2) Жизнь будущая, загробная мне также ясна и несомненна, как и настоящая жизнь. Не только ясна и несомненна — она есть та же самая, одна жизнь. Она представляется мне преходящей только вследствие иллюзии времени, т. е. совершающихся изменений. (Не совсем ясно).

3) Пределы моего я дают понятие (материи) тела. Изменения моего я дают понятие силы. Различие пределов моего я, соответственно моим чувствам: осязания и зрения, дает понятие предметов в пространстве. Различие изменений моего я, соответственно моим органам: кровообращения, дыхания, мускульного напряжения, — дает мне понятие движения во времени.

4) Ощущение, что я жил в болезни, как всегда.

5) Радостно, что после болезни яснее стало взять крест на каждый день.

6) Во всей путанице, во всем круговороте жизни, одна цель, к которой все приходит: увеличивать любовь. Свобода в том, что каждый может увеличить свою долю любви и потому — блага.

7) Жизнь есть увеличение отделенного от Всего существа (не матерьяльного). Зачем существо это сознает Все, а есть только часть? зачем оно изменяется? — существо это не может понять. Но не может не предполагать этому разумную причину, смысл, — не может не допускать такого существа, которому причина, смысл этот понятны, которое само не отделено и не составляет часть, а целое, Все. Существо это Бог.

Будучи отделено от Всего и постоянно увеличиваясь, частичное существо, человек сознает свои пределы. И пределы эти представляются ему телами: своим и чужими — телами в пространстве. Постоянно увеличиваясь же, человек сознает совершающияся в его пределах изменения, и изменения эти представляются ему движением во времени.

8) Не надо желать жить, потому что хочешь сделать что либо, а надо делать потому, что живешь.

Ровно месяц не писал. За это время написал 2 памятки — не дурно. Хочется еще написать О религии, об отсутствии её, и письмо Николаю. Тогда мож[но] отдохнуть за художественным. Хотя драма христианская — наверное дело божие.

За это время решено ехать в Крым. Мне это скорее приятно. Здоровье очень ослабело: ослабело сердце. А сам поправляюсь и к сожалению потерял подъем, бывший во время болезни.

Маша здесь и Машинька. Продолжаю работать внутренно с малым успехом, но не унываю. «Не выполняя божественного служения в каждом добровольном поступке нашей жиз[ни], мы совсем не выполняем его», говорит Рёскин. Вот это надо делать и помнить.

Записано за это время:

1) Чтò было мне радостно и хорошо во время болезни, это то, что умирая я живу точно также, как всегда. Нижнее глубокое течение истинной жизни не прерывается смертью. И что я чувствовал, или скорее: не чувствовал перерыва.

2) Вся путаница, весь круговорот жизни ведет всетаки всегда к одному: к увеличению любви. И потому невыгодно, тяжело итти против него, а радостно сознательно делать то, чтò творится бессознательно: быть с Богом.

3) Свобода дана человеку в том, чтò может увеличить его благо: в увеличении в себе любви. В том благость божия, что он несвободен — встречает препятствi[я] — во всем, чтò не дает ему блага.

4) Если у тебя есть враг, отравляющий твою жизнь, надо ли тебе желать избавиться от него? Нет. Если ты съумеешь воспользоваться своим врагом так, чтобы выучиться на нем: прощать, любить врагов, то то, чтò приобретаешь этим, гораздо больше благо, чем то, которое ты бы имел, изба[ви]вшись от врага. И не только больше; но то б[ыло] благо временное, а это — вечное, не для одной только этой жизни.

5) Говорят: для добра не нужна награда. Это справедливо, если разуметь награду внешнюю, в будущем; но без награды, без того, чтобы добро не давало того, к чему стремится человек, чтò движет им — не давало благо — нельзя бы было делать добро. Дело только в том, чтобы понимать, в чем истинное благо. Истинное же благо не во внешнем и в будущем, а в внутреннем и настоящем: в улучшении души. Это и награда и двигатель.

6) Часто слышишь, что молодежь говорит: я не хочу жить чужим умом, я сам обдума[ю]. Зачем же тебе обдумывать обдуманное. Бери готовое и иди дальше. В этом сила человечества.

7) Смотришь на подлость людей и удивляешься отсутствию человеческого достоинства. Но только вспомнить о том, что только религия дает человеку сознание его достоинства, и перестанешь удивляться, что нет достоинства у людей, не имеющих религии. Люди без религии стараются заменить религию почестями. И почести для них религия.

8) Если бы только люди понимали, какое огромное счастье жить религиозной жизнью: т. е. поступать в чем свободен не для людей, но для Бога.

9) Как надо быть на стороже от всякого заражения: заражения насмешки, чувственности, а главное злобы! Челов[ѣкъ] злобно бранит тебя и ты, вместо того, чтобы почувствовать отвращение к злобе, сам заражаешься ею. Как пищу нельзя принимать, не спросив себя: не вредна ли она; так и всякое внушение, гипнотизацию. Прежде, чем отдаться ей, надо спросить себя: не вредная ли она?

10) Хочется опять записать о пределах, измѣн[енiяхъ], материи, движения, пространстве, времени.

Я — часть чего-то. Свою отделенность я познаю только пределами между соб[ой] и всем остальным. Кроме того я познаю себя изменяющимся. Пределы, отделяющие меня от остального мира, я познаю материей, часть кот[орой] составляет меня, и часть которой составляет все остальное. Изменения свои я познаю движением, совершающ[имся] во мне и во всем остальном. Отношение материальных предметов между собою я называю пространством; отношение изменений во мне и других существах я называю временем.

(Не конч[илъ], устал).

Опять в постели думал:

1) Движение — понятие движения возможно только при сознании чего то неподвижного — нашего духовного существа.

2) Движение, кот[орое] мы знаем, есть только рост, расширение, или всякого рода изменения пределов существ. Не будь изменений, не б[ыло] бы движения.

Вчера нездоровил[ось], не обедал. Захватился, как говорил Немец. Нынче хорошо. Сейчас сижу в своей комнате и издалека слушаю неумолкаемый разговор и знаю, что разговор этот идет с раннего утра и будет идти до позднего вечера, и шел и вчера, и 3-го дня, и раньше, и всегда, и будет идти до тех пор, пока говорящим не нужно будет работать. И главное, все сказано, говорить нечего. Одно средство наполнять разговор это говорить злое про отсутствующих или спорить зло с присутствующими. Ужасное бедстйие праздность. Люди созданы так, чтобы работать, а они, создав рабов, освободились от труда, и вот страдают, и страдают не одной скук[ой] и болтовней, но атрофией мускулов, сердца, отвычкой труда, неловкостью, трусостью, отсутствием мужества и болезнями.

Но это только те страдания, кот[орыя] себе наживают праздные люди, а скольких лучших радостей они лишаются: труд среди природы, общение с товарища[ми] труда, наслаждение отдыха, пища, когда она идет на пополнение затраченного, общение с животными, сознание плодотворности своего труда.... Моя жизнь погублена, испорчена этой ужасной праздностью. Как бы хотелось предостер[ечь] других от такой же погибели.

Ах, как бы хотелось написать ІІ-ю час[ть] Нехлюдова! — Записать:

1) Сновидения нельзя достаточно изучать и наблюдать. Ничто так, как они, не открывает тайны душевной жизни. Данные науки: микроскопическия, телескопическ[iя], химическия, физическия исследования, исследования микроорганизмов кажутся нам совершенно ясны и точны. Точно также кажутся нам во сне различные рассуждения, к[оторыя] при пробуждении представляются нам ужасающими нелепостями. И как во сне бывает иногда, что критически обсуждаешь свои рассуждения и видишь их нелепость, так и на яву ненужно большего глубокомыслия для того, чтобы увидать, что все эти столь восхваляемые нами научные открытия в сущности нелепы и ничего действительного не открывают, а суть только игра ума, главное же — что поступки людей по отношению всем извѣстн[ыхъ] требован[iй] совести есть верх безумия.

2) Обратись к людям своей духовной, божеской стороной: разума и любви, разумной любви, любовного разума — и ты привлечешь их к себе и сам привлечешься к ним. Обратись к ним [съ] телесной, личной стороны — и неизбежно отдаление, борьба, страдание.

3) Мы постоянно забываем, что мы не стоим, а идем и сами каждый отдѣль[но] в возрасте и все вместе с веком. Заблуждение это особенно сильно в детстве. Дети любят, чтобы все было по старому, и не хотят верить тому движению, в к[оторомъ] они участвуют. Но с годами движение это убыстряется, как камень, падающий сверху, и старики видят уже быстрое явное движение. Для правильной жизни надо всегда помнить, что мы не стоим и движемся, и не цепляться за то, от чего мы уходим.

Недоброе чувство кончилось. Отвлекся мыслями. Вчера были беглые два матроса. Дал денег, пожалел. Хорошо думается. Саша вернулась со свадьбы — милая, хорошая. Я не хорошо ее — исключительно люблю. Нога болит. И совершенно все равно.

Жив, но плох. Все таже слабость. Ничего не работаю, кроме ничтожных писем и чтения Паскаля. С[офья] А[ндреевна] опять взволнована. «Я изменил ей и оттого скрываю дневники». И потом жалеет, что мучает меня. Неукротимая ненависть к Чер[ткову]. К Леве чувствую непреодолимое отдаление. И скажу ему, постараюсь любя, son fait. Был господин писатель тяжелый. Ездил в Тихвинское. Оч[ень] устал. Вечером б[ыли] Голд[енвейзеръ] и Черт[ковъ], и С[офья] А[ндреевна] готова б[ыла] выйти из себя. Ложусь спать.