2 июля

Встал в 5. Ходил гулять, окончил Д[ѣтство] и поправлял его. Обедал, читал N[ouvelle] H[éloïse] и написал черновое п[исьмо] Р[едактору]. Справедливость есть крайняя мера добродетели, к к [оторой] обязан всякий. Выше её — ступени к совершенству, ниже — порок.

Необходима-ли и полезна-ли молитва? В этом может убедить только опыт. Исполняет ли Бог наши молитвы, и во всех ли людях заметно это стремление? Вот уже два доказательст[ва] её пользы, a нет доказательств против. Она полезна потому, что не вредна и есть моральное уединение. 11-й час, ужинаю и ложусь. Кажется, зубы не дадут спать. Я от души подумал и сказал, что зубная боль доставляет больше цены здоровью.

Встал поздно, писал утро хорошо. После обеда ничего не мог делать; хотел было ехать в Набег, б[ылъ] у Авер[ьянова], спал и читал во сне удивительную книгу. Проснулся очень весел и употребил это хорошее расположение на разговоры с И. В. и Гр[оманомъ]. С[аламанида] уехала совсем, а Ө[едосья], в к[оторую] я к[акъ] б[удто] влюб[ленъ], не соглашается под предлогом, что я уезжаю. Написал п[исьмо] Н[иколинькѣ]. Завтра пересилить свой стыд и решительно действовать насчет Ө[едосьи]. Писать Отр[очество] утро и вечер.

Читал Gilbert и Gilberte. Здоровье все statu quo. — Зап[иски] Феер[веркера] все более более определяются, нынче, 3-го І[юля], кажется, займусь.

Написал письма Некрасову о Совр[еменникѣ] и злости, Розену и Корсакову, пообедал и поехал к А[рсеньевымъ]. В[алерiя] писала в темной комнате опять в гадком франтовском капоте. Она была холодна и самостоятельна, показала мне письмо сестре, в котором говорит, что я эгоист и т. д. Потом пришла М. V[ergani] и начались шутливо, а потом серьезно рекриминации, к[оторыя] мне были больны и тяжелы. Я сделал ей серьезно больно вчера, но она откровенно высказалась и после маленькой грусти, к[оторую] я испытал, все прошло. Она несколько раз говорила, что теперь: пусть по старому. Очень мила.

Встал в 3. Грязная постель с клопами. Тот же глупый вид на природу и на людей. Англичане в одеялах с Murray и картами. Ай! когда солнце показалось. Вчера впрочем была одна поэтическая минута, когда среди беспредельного моря тумана, остановился зачем-то тут, а не там, огненный шар солнца. Точно муравьи, — поставили им кочку, они на нее лезут. Пошли с Англич[анами]. Кажется, я победил Поляка. Чудные виды внизу. Доехал на лодочке. Хозяйская дочь вертится. Слишком величественна. — Умираю, хочу спать. Выкупался. Задремал до обеда. За обедом злился за что-то на Француза. Правда, что ничего не может быть глупее Француза comme il faut. Спал. Выкупался и поехал в Люцерн на лодке. Англичанка вычистилась и мила прелесть. Потом встретил маленьк[ую], но убежал от неё. Ужинал с пастором и его семейством. Славный человек. —

Мужик старик из Варвар[ки], Басовской волости подмигивает, взаймы.

Кривая, босая, худая вдова.

Солдат помер, сельца Крыльцова Егор Иванов Захаров. Осталось 4-о детей. Нельзя ли вдове пособие?

Другая вдова Крыльцовская, толстая, грубая, а нищая. —

Я ушел от дождя в дом, а они всё сидели под дождем, ждали меня под деревом.

Плехановская губощапая, крепкая, улыбающаяся старуха. Сын умер на вербную. На Троицу сгорела сноха, осталось 4-о детей.

Встал в 8-м. Была гроза. Я убрался и не пошел до завтрака. Ходил купаться.

— Вчера слышал горячий разговор наверху. Это меня обсуживали с Ал[ександром] Берс. Чтобы они об себе судили! Это только ухудшает их непонимание. После завтрака пошел и работал до 8 часов, копнили. Мне всегда с мужиками стыдно и робко. И я люблю это чувство. Вечером всё то же дома. Винт, потом приехал бр[ат] Сергей. Я ушел спать. (Всё это было в середу.)

Начал есть бульон, вспомнил о Федоте.

Немного лучше. Гапгуды уехали. Я ходил на деревню и на покос. Всё неладится. Все ссорятся. Писал Кр[ейцерову] Сон[ату]. Недурно. Кончил всё. Но надо всё теперь сначала поправить. Запрещение рожать надо сделать центр[альным] местом. Она без детей доведена до необходимости пасть. Еще про эгоизм матери. Самопожертвование матери ни хорошо, ни дурно, так же как труд. И то и другое хорошо только, когда разумно любовно. А труд для себя и самопожертв[ование] для своих исключительно детей — дурно. Лег рано.

Приехал[а] Гельбиг с дочерью. У ней тот недостаток, про к[оторый] я пишу Анненк[овой], желание быть выдающей[ся], прекрасной. Она всё говорит, что ей ничего не нужно. Этого не надо говорить, а надо делать. —

Встал рано, говорил с Гельб[иг], гулял. Пил кумыс, записал, пойду гулять. Косить. —

Косил довольно много. С M-me Гельбиг разговор о том, что нет ничего хорошего, полезного в служении телу людей. Скучно. Тяжело. Праздность. Жир. Музыка. Тяжело, тяжело. Наши ездили к Язык[овым]. Фигнер. Чайковск[ий]. —

Вчера написал много писем, — Гришенко о своб[одѣ] воли и Толь о статье. Вчера как будто проснулся, а нынче опять вял. Много думал о том же: движении, веществе, времени, пространстве.... Попытаюсь вновь изложить:

1) Я сознаю себя отделенным от Всего существом. Отделенность эта определяется, с одной стороны, тем, что Все представляется мне бесконечным веществом и что среди этого бесконечного вещественного Всего одну часть я признаю собою; с другой стороны, отделенность эта определяется тем, что Все вещество представляется мне бесконечно движущимся и что среди этого бесконечного движения Всего движение той части вещества, которую я признаю собою, я признаю своим движением, своей жизнью. (Опять стал.) Если бы не было внешних чувств и не б[ыло] памяти, то не было бы ни вещества в пространстве ни движения во времени.

Внешния чувства дают понятие о веществе в пространстве, память — о движ[енiи] во врем[ени].

2) Было время, когда анархизм б[ылъ] немыслим. Народ хотел обожать и покоряться, и правители были уверены в своем призвании и не думали об утверждении своей власти и не делали ничего для этого. Теперь же народ уже не обожает и нетолько не хочет покоряться, но хочет свободы, правители же не делают то, что считают нужным для своей и народной славы, а заняты тем, чтобы удержать свою власть. Народы чуют это и не переносят уже власть, хотят свободы, полной свободы. С тяжелого воза надо сначала скидать столько, чтобы можно было опрокинуть его. Настало время уже не скидывать понемногу, а опрокинуть.

3) Разве мыслима разумная жизнь в государстве, где глава его торжественно благословляет иконами, целует их и заставляет целовать?

Вчера тяжелый разговор. Все я плох. Одно хорошо, ч[то] знаю и чувствую это. Благодетельность телесных страданий еще не умею понимать и чувствовать, а знаю, что она есть. Зато благодетельность оскорблений, укоров, клевет, даже злобы и знаю и даже чувствую. Нынче поправил Морозова и немножко статью. Передаю ее вполне Ч[ерткову]. Как я рад, ч[то] ни малейшего желания успеха и похвалы. Здоровье хорошо. Но мрачность. Надо держать себя в руках.

Начинаю дневник для себя — тайный.

Положение мое было бы мучительно, если бы не сознание того, что все это на пользу душе, если только положить жизнь в душе.

Если бы я слышал про себя со стороны, — про человека, живущего в роскоши с стражниками, отбивающего все, что может, у крестьян, сажающего их в острог и исповедующего и проповедывающего христианство и дающего пятачки, и для всех своих гнусных дел прячущагося за милой женой, — я бы не усумнился назвать его мерзавцем! А это-то самое и нужно мне, чтобы мог освободиться от славы людской и жить для души.

Исправлял Василия Морозова рассказ.

Мучительно тяжело на душе. Знаю, что это к добру душе; но тяжело.

Когда спрошу себя: что же мне нужно: уйти от всех. Куда? К Богу, умереть. Преступно желаю смерти.

После того, как я написал это, — непонятно грубая, жестокая сцена из-за того, что Чертков снимал фотографии. Проходит в голову сомнение, хорошо ли я делаю, что молчу, и даже не лучше ли было бы мне уйти, скрыться, как Буланже. Не делаю этого преимущественно потому, что это для себя, для того, чтобы избавиться от отравленной со всех сторон жизни. А я верю, что это-то перенесение этой жизни и нужно мне.

Помоги, Господи, помоги, помоги!!!!. —

Уйти хорошо можно только в смерть.