23 июля

Рожер сказал, что у меня нет ш[[....]]. Ничего не делаю, курю. Ложусь. 11. —

Переписал I главу порядочно. Был у М[аши] недолго. — Труд, труд! Как я чувствую себя счастливым, когда тружусь.

Нынче с утра ходил объясняться и являться к начальству. Вышло, что Крыжановский сказал, чтобы я ехал в батарею. Тишкевич насплетничал мне это, и я шел к Крыж[ановскому] с дрожащими губами. Но несмотря на всю злобу, я был слаб и позволил замаслить это дело. Остальное время дня читал хорошенькую повесть Бернара и написал письмо Валерьяну. Меньше, чем когда, я с дня своего выздоровления чувствую себя способным к общежитию и равнодушно-веселому взгляду на жизнь. Подал другой рапорт о переводе.

Упрекаю себя за лень. В целый день ровно ничего не сделал. ————— (1)

Хотел начать жить с характером, определять вперед все поступки и исполнять. Дал разрезать хорошо, но потом ленился, хотя мешали. Лень (1).

Маш[ины] имянины, был у нас и Сережа. Разговор об В[алерiи]. С[ережа] много подлил мне холодной воды.

Выехал в 5. Жар, пыль, один. Будущее всё улыбается мне. Только не форсируй и не хвались; не рассказывай. Опять труба в Ейзенахе. Префект. Меня гоняют. Обед у Галаховых. Вартбург. Чудный Масор. — Еду ночью в Дрезден.

Риля читал и Герцена — разметавшийся ум — больное самолюбие. Но ширина, ловкость и доброта, изящество — русские. Ходил на охоту. Писал к своим.

Целый день развареный от флюса.

Перечитывал статью о переписи. И пересматривал другое. Вечером враждебное настроение жены. Какая тяжесть!

Позднее. — Утро пробовал писать — мешают. Пошли возить с Машей. Свез. После обеда пристроилась к нам С. Стах[ович]. Ей нужен я не какой я есмь, а какой в ее глупых глазах славен. Неприятно. Я очень духом упал. Не дурен особенно, но сплю. Урусов упал. Вечером приезжал Раевский. Краснобайство. Спал дурно.

Жив. Теперь 2-й час дня. Очень плохо работал. Опять сцена с Таней. Т[аня] уезжала в Пирогово. Я не хочу писать письма. — Пойду в Тулу. Очень грустно.

Все дни ничего не делаю. Читаю Морисона. Хорошо. То, что я с болью рожал, теперь бегает по улицам. И слава Богу. Вчера приехал милый Дунаев. Привез овощи, бодрость и мускулы. Пытался писать сначала. Не идет. Не знаю, чего хочет от меня Бог. Вчера вечером проводил с Д[унаевым] М[арью] А[лександровну] и оттуда через Засеку пошли к Ч[ерткову]. Оттуда свезла нас Маша. Она мне мила очень. [Вымарано несколько слов.] С[оня] уехала в Пирогово. — Сегодня даже и не начинал писать. Слабость и апатия. Теперь 3 часа, отдыхал. Пойду ходить.

Все тоже — хорошо. Не пишу, но хорошо думается. Если бы написать, что думается, сказал бы: ныне отпущаеши... Хочу попытаться начать.

Записать:

Молитва тем особенно хороша, нужна, — но настоящая молитва, — что она поднимает челов[ека] на ту высшую духовную точку, на к[отор]ую он способен подняться — дает силу борьбы с плотью.

Боже мой, как я один, один, хотелось сказать, но вспомнил, что Ты со мною, и стыдно стало. Только тогда и хорошо, когда один с Тобою.

Решил отдать землю. Вчера говор[ил] с Ив[аном] Вас[ильевичем]. — Как трудно избавиться от этой пакостной, грешной собственности. Помоги, помоги, помоги.

Писал вчера утром. В продолжен[ие] дня ничего путного не сделал. Продиктовал пустые письма и диктовал заявление в Конг[ресс] Мира (плохо очень). Ездил в Телят[инки]. Таня милая приехала. Милая, но все-таки чуждая, не до такой степени, как сыновья, но милая, ищущая близости, не борющаяся с истиной. Читал прекрасный рассказ о казнях. Оч[ень] мало спал и опять умиленно взволнован. Ходил много. Теперь 10 часов. Едва ли что буду работать. Записать:

1) Записано так: считать одну свою жизнь жизнью — безумие, сумасшествие. Неверно. Этого не бывает. Сказать лучше: чем большую долю жизни признаешь в своей жизни, тем меньше жизни; и наоборот. Да этого и нельзя. Нельзя п[отому], ч[то] то, что мы называем своей жизнью, есть божеское начало, одно и то же, живущее во всем. То, что мы называем состраданием, участием, любовью, есть только проявление в нас этого начала.

2) Мы говорим о бесконечности времени и пространства (а потому и величины предметов). В сущности же, это наше неизбежное признание бесконечности времени, пространства (величины) есть только признание призрачности всего временного, пространственного (великого, малого), т. е. что нет, собственно, нет никакой величины времени или пространства, п[отому] ч[то] всякая величина, год, миллион лет, вершок, милиард километров — ничто, а/∞. Время и пространство только дают форму духовному началу, дают жизнь, — не жизнь, а возможность проявления духовн[ого] начала, в чем и состоит то, что мы называем жизнью.

3) Я дожил до того сознания, что я не живу, но живет через меня Бог. Это звучит безумной гордостью, а между тем это, насколько это искренно чувствуется, есть самое настоящее смирение. Все мои гадости я не считаю собою, своей жизнью, я считаю своей жизнью только то, что в ней хорошо. Как ни мало этого, оно есть. И это малое не мое, а это Бог.

Все усилия, к[отор]ые я могу и к[отор]ые мне свойственно делать, только в том, чтобы открыть в свою душу доступ Богу, дать простор Его деятельности, подавив себя.

4) В то время, как мыслящие люди нашего времени заботятся о том, как бы освободиться от собственности вообще и самой преступной — земельной собственности, у нас заботятся об утверждении чувства собственности. Вроде того, как если бы в половине прошлого века у нас заботились бы о том, чтобы укрепить, утвердить чувство рабовладения и рабства.

Очень тяжело, оч[ень] нездоров; но нездоровье ничто в сравнении с душевн[ымъ] состоянием. Ну, да что. Je m’entends. Что то в животе, не мог устоять против прось[бъ] лечения. Принял слабит[ельное]. Не действует. Справил письма и целый день лежал. Миша с женой и детьми. Ольга c детьми и Лев. Помоги, Г[оспо]ди, поступать, как ты постановил, но, кажется, я врежу и себе и ей уступчивостью. Хочу попытать иной прием.