6 июля

[Железноводск]. Встал в 6. Зубы все разболелись, однако, поехал в Ж[елѣзно]в[од]скъ и, несмотря на ужасные страдания, не стонал и не сердился. Спал, болтал с и играл в шахматы. Я говорил с ним о цели, которую я нашел в жизни. Жалею, что я это сделал. Видно я уже не так дорожу этой мыслью, коли решаюсь рассказывать и доказывать ее другим; а впрочем, это лучшее из всего, что я думал или читал. — Это — правда. Ложусь. 12-й час. —

С утра пошел охотой в Курдюки; но из ложного стыда не сделал того, что хотел. Пил и лгал, спал, ужинал много до самого вечера. Приехал Штегельман и бессознательно приятно льстил мне. Завтра: писать Отр[очество] и решить во что бы ни стало дело с Ө[едосьей].

Целый день читал то Лермонтова], то Гёте, то Alphonse Karr’a и не мог приняться за дело. — Как я не говорю, что я не честолюбив, и сколько ни стараюсь быть искренним в этом, le bout de l’oreille se montre malgré moi. Мне неприятно было узнать сегодня, что Осип Сержпут[овскiй] контужен и о нем донесено: Государю. Зависть.... и из за какой пошлости и к какой дряни!

Нынче весь день был день неприятных воспоминаний. То воспоминание о долге Зубкову мучало меня. (Насчет его я было раздумал переход в конную артиллерию, по потом решился, оставив дело, как есть, ждать до 55-го года.) То воспоминание о том, что я будто слишком много позволял своему Генералу, мучало меня. Обдумав хорошенько, выходить напротив, что я слишком много себе позволял с ним. — Чтобы естественно быть гордым (fier) надо или быть дураком (чем я не могу быть), или быть довольным собою, за чем я не был со времени своего приезда в армию. За нынешний [день] 2 упрека я могу и должен себе сделать: 1) непростительная целый день лень и следствие её — праздность и 2) просьба к (Олхину о фортепьяно, на что у меня нет достаточно денег.) (1)

Надеюсь, что нынче последний день праздности, в кот[орой] я провел всю неделю. Нынче целый день читал какой то нелепый роман Балзака и только теперь взял перо в руки. М[ысли]: Писать дневник офицера в Севастополе — различные стороны, фазы и моменты военной жизни. — И печатать его в какой нибудь газете. Я думаю остановиться на этой мысли, хотя главное мое занятие должно быть Юность и Молодость, но это для денег, практики слога и разнообразия. Упреки: 1) Лень, 2) раздражительность.

— Мценск.] 6 Іюля. Проснулся в 12 и собрался ехать в Мценск к С[ережѣ], от к[отораго] получил записку. Его застал у Волк[ова] и офицеров. Пошли к Т. и одни славно болтали. — Он хочет выйти в отставку и охотиться. Резон. Потом пошли к В[олкову] опять. Он не играл. Поехали в ночь в Воины.

Едва почти успел дописать с 7 до 1 / 2 11. Побежал к ним. Поехал с ними. Приятно. Торопливой, потной Эрели и Капернаум с матерью. Была неприятная минута, что я не знал, можно или нет с ними обедать. Прочел Ребиндеру. Он глухое дерево. Очень туп, но сильно желает чего то доброго. Вечером славная иллюминация и музыка на озере. Прочел им Люцерн. Baba просила покормить его. Дети милые.

Немец в падучей, голый. Сергей просил ему блузу. —

Надежда Конст[антинова] пришла с грудницей, страшно жалкая.

Разговор с Кузм[инским], В[асилием] И[вановичем] и И[ваном] М[ихайловичем]. Революция экономическая не то, что может быть. А не может не быть. Удивительно, что ее нет.

Курносенкова родила, воспаленье. И хлеба нет. Приходила Анисья Морозова.

Щекинской чахоточный мужик. Хлеба нет.

Дурной день. Встал в 8-м, убрался, хотел идти в Тулу, но почувствовал себя столь слабым, что поехал верхом. Перед отъездом приехал Артемов об земле. Я ему грубо и зло сказал: завидущие глаза. И поехал убитый. В Туле духота. В банках чистенькие, щелкают счетами и моча о губку, считают, постукивая, бумажки; а по дороге бабы навивают, мужики косят, скородят. Нищие и странники слабые, голодные идут. Приехал растертый и измученный, послал деньги на почту. Дорогой я ехал и мечтал о том, что, устроив правильно жизнь, т. е. отдавая другим хоть какую-нибудь долю, я должен прежде всего взяться за хозяйство. Я надеюсь, что мог бы теперь делать, не увлека[ясь] и всегда зная, что отношения с человеком дороже всего. В Туле Урусов. Очень много разговора. Дома попытки отношений — как будто мы всё разрешили и, вместе с тем, ничего изменять не надо.

Встал очень рано, пошел на Прудище. Там косил с Фомич[ем] и Андреем. К завтраку пришел домой. Опять косил. Дома всё нездоровье В[ани]. Лег спать. Разбудил Илья с Трескин[ым]. Разговор за завтраком о том, кто говорит и не делает. Какая тут путаница! Человек, как С[оня], говорит: другие говорят, но не делают. А я не говорю и не делаю. Это честнее. Что за вздор! Да ты знаешь ли, что нужно делать? Знаю. Ну, так уж лучше говорить. Говоренье хоть что нибудь — обязывает. К обеду приехал Сверб[еев]. Я поспорил с ним об общ[естве] трезв[ости]. Очень устал, копнил сено.

Ходил смотреть уборку ржи. Вечером пойду косить рожь. Утром опять спорил с Гельбиг об искусстве. Кое-что сам себе уяснил в этом споре. —

1) Искусство — одно из средств различения доброго от злого — одно из средств узнавания хорошего.

2) Это одно из духовных отправлений человечества, как кормление, пути сообщения и т. п. суть физич[еские] отправления.

3) Как же может быть, чтобы это отправление надо б[ыло] отыскивать назади за 5000 и за 500 лет, а у нас бы его не было.

4) Очевидно, это происходит от тупости судящих, не могущих видеть около себя новое проявление, а видящи[х] только трупы старого.

Отдыхал, пошел через М[ашину] комнату. Там С[оня] прочла в ее дневнике о письме Поши и вне себя. Не мог ее успокоить. Она всё время больна и страх за беременность. И я думаю с страхом и стыжу себя. Вот где нужно быть перед Богом, а не перед людьми. Да, как болезнь нужна для убийства похоти, так унижение, позор нужны для убийства тщеславия.

Убирал сено. Потом приехали Зиновьевы. Очень мне тяжело с людьми мертвыми. А они так сознательно, нарочно мертвы. С вечера дурно спал.

Все эти дни работал на покосе. Здоров. Вчера только от жары заболела печень. Приехал Петр Ге. Рассказывал об отце и о брате. Было и письмо от Колички. Не понимаю его. Сейчас хочу писать ему. Письмо было от Великанова. Неприятно превозносит меня. Лева возбуждает во мне тяжелое чувство. Барство, проникающее его всего. Вчера был Озмидов. Жалок своей изуродов[анной] жизнью. Я написал письмо Kenworthy. Вчера прибавил к нему. M-ss Welsh переводит. Тулон вышел по английски.

Думал: 1) Мы часто досадуем на людей за их непринятие хрис[тианского] мировоззрения, несмотря на то, что они понимают его. Это напрасно. Оно им не нужно. Они живут, как животные — не в смысле обиды, а в смысле невозможности обнять вопрос жизни во всем том значении, при кот[ором] христианство дает свой ответ. Живет, веселится, печалится, радуется, страдает, растет, стареется и умирает, не задавая себе вопроса: зачем; и ему не нужно хр[истианского] учения, оно неуместно для него. Жили люди в каменный период и до него, как животные; тогда передовые люди только начинали понимать необходимость общения, но передовых стало больше, и сложилась жизнь, и толпа покорилась. Точно так же и теперь: им — людям на низшей степени нравственного развития, не нужно христианского учения, они сами не могут понять, зачем оно; но они могут и должны быть руководимы теми, к[оторые] понимают; они внешним образом должны быть приведены к жизни сообразным с этим понимани[ем]. (Не на это ли только и нужно искусство?)

2) Июль 3. До обеда. Яркий, жаркий день. Около дома, в тени забора, мухи не переставая жужжат над навозом, а там в степи на солнце дрожит, блестит раскаленный воздух.

3) Вспомнил свою изломанность, испорченность. Я испорчен и ранней развращенностью и роскошью, обжорством и праздностью. Если бы этого всего не было, я бы теперь, в 65 лет, б[ыл] свеж и молод. Но разве эта испорченность пропала даром. Все мои нравственные требования выросли из этой испорченности. Теперь утро. Мне хочется спать. Не могу писать. Вечером б[ыл] у Чертк[ова], он бол[ен].

Совсем здоров. Вчера простился с Дун[аевым] и Анненк[овой], к[оторые] были здесь. Очень дурно живу. Не могу примириться с волей Бога. Нынче думал: жизнь Хр[иста] особенно важна, как образец той невозможности человека видеть плоды своих трудов. И тем меньше, чем важнее дело. Моисей мог войти с своим народом в обетованную землю, но Хр[истос] никак не мог видеть плоды своего учения, если бы он жил и до сих пор. Вот этому надо учиться. А то мы хотим делать дело Божье, а награду получать людскую.

Мучительно тяжело испытание или расплата за любострастие. Ужасно тяжелая расплата. Сейчас Чертков рассказал бывший с ней разговор: «Он живет, пользуется роскошью и говорит... все фарисейство.... и т. д. Я, я жертвую собой».

Помоги мне, Господи. Опять хочется уйти. И не решаюсь. Но и не отказываюсь. Главное: для себя ли я сделаю, если уйду. То, что я не для себя делаю, оставаясь, это я знаю.

Надо думать с Богом. Так и буду.

Встал рано. Все нездоровится. Простился с Мар[ьей] Алекс[андровной]. С[оня] ходила купаться. Я говорил с ней — недурно. Не мог заниматься — слаб. С[оня] ездила к Звегинце[вой]. Жалко. Вечером Сутковой. Хороший разговор с ним. Лева больше, чем чужд. Держусь. Записывать нечего. Ложусь 12.