9 июля

Встал в 8. Страдал от зуб, однако лучше, и целый день читал Confessions. 2-ая часть для меня совершенно нова. Был А[лиферъ] и говорит, что мне надо служить 2 года. Ежели это так, то я выйду в отставку. — Мои неудачи ведут меня к презрению людского мнения. Благодарю за них Бога. — Ложусь 11 часов.

Утро и целый день провел, то пиша З[аписки] Ф[еерверкера], которые, между прочим, кончил, но которыми так не доволен, что едва ли не придется переделать все за ново или вовсе бросить, но бросить не одни З[аписки] Ф[еерверкера], но бросить все литераторство; потому что ежели вещь, казавшаяся превосходною в мысли — выходит ничтожна на деле, то тот, который взялся за нее, не имеет таланта. То читал Гёте, Лермонтова и Пушкина. Первого я плохо понимаю, да и не могу, как ни стараюсь, перестать видеть смешное (du ridicule) в немецком языке. Во втором я нашел начало Измаил-бея весьма хорошим. Может быть это показалось мне более потому, что я начинаю любить Кавказ, хотя посмертной, но сильной любовью. Действительно хорош этот край дикой, в котором так странно и поэтически соединяются две самые противоположные вещи — война и свобода. — В Пушкине же меня поразили Цыгане, которых, странно, я не понимал до сих пор.

Девизою моего дневника должно быть «non ad probandum, sed ad narrandum».

Помешали заниматься Горчаков и В[олконскiй] и приехали вечером играть в карты. Я играл против правил — не определив вперед проигрыша — проиграл было 100 рублей, но потом отыграл на Горч[аковѣ] и выиграл даже 25, хотя в долг, ибо отдал 25 Вол[конскому] и 100 взаймы Горч[акову], а он мне должен остался 150. 1) Лень, 2) бесхарактерность.

— Чернь.] 9 Іюля. Встал поздно. Остался обедать. Были Карпов, Шеншин и Беер. Солгал постыдно в письме Ржевской. Поехал с Сережей в Чернь, там чуть не поссорились. Но тем лучше, тверже отношения. Мы больше не будем ссориться. — Всю ночь ехал.

— Шафгаузен.] 21 Іюля. Встал в 6. Отдохнул, но всё кажется, в паху боль. От того печален целый день, да и Цюрихской отель не gemüthlich. Написал листочка 2 Казака. Я решительно разбрасываюсь и от того ничего не сделаю. — Ходил в Институт слепых и глухо-немых. Ничего разительного, трогательного, a афектации и лжи много. Вдруг поехал в Шафгаузен. Дорогой французские любовни[ки], она заплакала. Я вспомнил Озерова и французскую необходимую pauvre mère. Был в литерат[урномъ] кабинете. Дорогой, хорошо из под обрыва небо и виноградники, и еще тишина и груши, вечер и вагон — свинья — шумит. Падение Рейна хорошо. Город скучен. Я свинья походил, не смотря на страх б.

— 7/21 — 19 июля.] 9, 8, 7. Зубная боль. —

Очень жарко, и мне очень нездоровится: чесотка и тоска, и бессонница. Сидел дома, читал Meadows о Китае. Он весь предан кит[айской] цивилизации, как всякий умный, искренний человек, знающий кит[айскую] жизнь. — Ни на чем лучше не видно, как на Китае, значение насмешки. Когда человек не в силах понять вещь, он над ней смеется. Китай — 360 миллионов жителей, самый богатый, древний, счастливый, мирный народ живет какими-то основами. Мы подняли на смех эти основы, и нам кажется, что мы распорядились Китаем.

Пошел в баню. Приехала Оболенская. Ее семейство. Менгдены, стерли с лица земли сыновей и устроили жизнь с китайской посудой — вот образцы богатой образованной жизни. Мне хуже — живот болит. Ночь не спал.

Встал поздно, в 7. Гапгуды утрудили меня. Говорил с ней и вижу, что это совершенно бесполезно и мне и ей; и полезного не знаю. Не в духе я. Вчера немного переводил с Кузм[инским?]. Теперь 10 часов. Они едут. Привезут доктора. Завтра же приезжает Сер[ежа]. Помоги, Г[осподи]. После завтрака копнили сено с М[ашей] и Руг[иным] и возили до позднего вечера. Устал.

Ездил купаться. Отвращение к праздной жизни. Написал письмо Гале. Прекрасное письмо от Бир[юкова], очень слаб целый день, но добродушен. —

Пережил очень тяжелые чувства. Слава Богу, что пережил. Бесчисленное количество народа, и все это было бы радостно, если бы все не отравлялось сознаніе[мъ] безумия, греха, гадости роскоши, прислуги и бедности и сверхсильнаг[о] напряженi[я] труда кругом. Не переставая мучительно страдаю от этого, и один. Не могу не желать смерти. Хотя хочу, как могу, использовать то, что осталось. — Пока довольно.

Думаю написать ей письмо. Недоброго чувства, слава Богу — нет. Одно все мучительнее и мучительнее: неправда безумной роскоши среди недолжной нищеты, нужды, среди которых я живу. Все делается хуже и хуже, тяжелее и тяжелее. Не могу забыть, не видеть.

Все пишут мою биографию — да и все биографии — о моем отношении к 7-ой заповеди ничего не будет. Не будет вся ужасная грязь рукоблудия и хуже, с 13, 14 лет и до 15, 16 (не помню, когда начался разврат в распутных домах). И так до связи с крестьянкой Акс. — она жива. Потом женитьба, в которой опять, хотя я и ни разу не изменил жене, похоть по отношению жены скверная, преступная. Этого ничего не будет и не бывает в биографиях. А это очень важно, и очень важно как наиболее сознаваемый мной, по крайней мере, порок, более других заставляющий опомниться.

14 Іюля.

Все очень тяжело несу, переношу несчастный характер Сони. Эгоизм, исключающий все, что не я, доходящий до комизма, тщеславие, самодовольство, всезнайство, осуждение всех, раздражение. Надо написать. Жалко ее. Никто ей не говорит, и она думает, что она верх совершенства.

Долго спал. С удовольствием после писал, занимался коррек[турой] первых пяти книжек. Ездиль с Львом. Держусь. Вернулся мокрый. Волнение. После обеда Николаев, Голд[енвейзеръ], Ч[ертковъ]. Тяжело. Держусь.