18 августа

Вот 4 правила, к[оторы]ми руководствуются люди: 1) Жить для своего счастия. 2) Жить для своего счастия, делая как можно меньше зла другим. 3) Делать для других то, что желал бы, чтобы др[угiе] делали для меня. 4) Жить для счастия др[угихъ]. — Целый день б[ылъ] на службе или с бр[атомѣ] и офиц[ерами]. План романа начинает обозначаться. —

10) Жил, как живется, читал всякую дрянь и обдумывал план романа. Очень хорошо себя чувствую.

Переход от Текучи до Берлада. Вел себя целый день хорошо, исключая 1) нерешительности при первой встрече с Генералом, 2) при встрече с 2-мя Горчаковыми, с которыми я в ссоре, и 3) лени вечером. Вместо того, чтобы читать Räuber’ ов, я бы мог написать что нибудь. Важнее всего для меня в жизни исправление от 3 -х главных пороков. (3)

Ковалевский утром был у меня. Стоянка отвратительная. Насморк. Писал чрезвычайно мало. Добра не сделал, зла тоже. Лень. —

Все дождь, писал и марал утро. Вечером был в бане и ничего не делал. Несмотря на то, что хотел с нынешнего дня каждый день работать 6 часов, не меньше для литературы. — Читал глупый роман Eugèn[e] Sue. —

Встал поздно, здоровье совсем хорошо; но утром я рассердился, и бранился болваном. Беда! Не заметишь, как опять погибнешь. Читал Илиаду. Был Сережа, мы с ним приятно болтали. — Отъезжее поле совсем обдумалось, а Кавк[азской] я совсем недоволен. Не могу писать без мысли. А мысль, что добро — добро во всякой сфере, что теже страсти везде, что дикое состояние хорошо, — не достаточны. Еще хорошо бы, ежели бы я проникнулся последним. — Один выход. —

Театр, пустой народ.

Я ездил в Тулу.

Думал о военной службе, я обязан писать об этом. М[енгдены] уехали. Я ничего не сказал им. Отрицательно дурно, но я счастлив уж тем, что положит[ельно] дурного нет. Ходил один за грибами. Молился. Хорошо б[ыло] на душе.

Если б[уду] ж[ив]. —

Жив. Утро по обыкнов[ению]. Очень сонный.

К О[тцу] С[ергию]. Подробность, долженств[ующая] дать уровень реальности. Адвокат на морозе втягивает сопли. И от него пахнет духами, табаком и ртом. —

Всё глубже и глубже забирает эта история. Соблазн славы людской и прославления, — т. е. обман, чтоб скрыть веру. —

Начал разбирать письма, да бросил. Вечером приехал Эрдели, проводил Золот[арева]. Сам свез — тоже прекрасное чувство к нему — спокойно дружелюб[ное]. Дурно спал.

Вечер, 10 часов. Нынче утром писал письма: 1) Ждан, 2) Шмиту, 3) Алехину, 4) Кашкину, 5) Сергееву. Потом поехал к Булыгину. Колички там не было. Дома М[арья] А[лександровна] волнуется о том, принять ли Парасю, или нет. — Вчера ездил вечером в Ясенки, получил письмо Петруши. Говорил утром с Количкой — нехорошо. Он не натурален. Утром писал письма Хилкову и еще кому-то. 3-го дня 16. Проводил Соню, встретил Машу. Была Элпидифоровна.

О науке думал: Мы говорим: наука, что бы она ни исследовала — спектр, млечный путь, года Марциана, бацилл и т. п., непременно будет полезна. А надо говорить так: то, что нужно, на пользу людям, только такие знания мы можем назвать наукой.

Об анархистах: огромным всесторонним трудом мысли и слова разумение распространяется между людьми, усваивается ими, в самых разнообразных формах и пользуясь самыми странными средствами, оно начинает захватывать людей: кто из моды, кто из хвастовства, под видом либерализма, науки, философии, религии, оно становится свойственным людям. Люди верят, что они братья, что нельзя угнетать братьев, что надо помогать прогрессу, образованию, бороться с суевериями; оно становится общественным мнением, и вдруг..... террор, франц[узская] революция, 1-е Марта, убийство Карно, и все труды пропадают даром. Точно набранная по капле плотиной вода одним ударом лопаты уходит и без пользы размывает поля и луга. Как могут не видеть вреда насилия анархисты? Как бы хотелось написать им об этом. Всё так, все верно — то, что они рассуждают и делают, распространяя понятия о бесполезности, вреде государственного насилия. Только одно надо им заменить: насилие — убийство — не участием в насилиях и убийствах.

Ужасна та духовная стена, кот[орая] вырастает между людьми — иногда десятки лет живущими вместе и как будто близкими. Хочешь пробить ее и, как муха за стеклом или птичка, бьешься во все места стекла, и нигде нет прохода и возможности соединения. Думаешь иногда: может быть, и я такой же, представляю такую же стену для других. Но нет, я знаю, что я открыт, и зову, и ищу сближения, и радостно принимаю всякое обращение, всякий вызов откровенности.

Происходит это вероятно от греха. Грех распространяет вокруг себя густую, плотную атмосферу ложных рассуждений, через кот[орые] не могут проходить лучи света, или проходят с такой рефракцией, что не достигают тела, а проходят мимо.

Мне кажется, что я умственно слабею. И в первую минуту мне это показалось больно. Но обдумавшись, я вижу, что тут дурного нет ничего (не могу еще видеть, что хорошо в этом, а наверно хорошо). Надо только отвыкнуть от потребности умственной работы. Делать то, что могу и что хочет Бог. Сила Божия в немощах совершается.

В роде диссентерии. Но не ослаб. Ходил много, ходил к Сереже. Все тоже. Весь поглощен вещественным: своей болезнью, страданиями и хозяйством большим и малым, и недовольство, мрачный взгляд. Жалко и больно. Мож[етъ] б[ыть], я хуже буду его, но жалко и больно. Записать:

1) Что же такое мир? И вот, на что не могло ответить наблюдение, отвечает сознание. Мир это существа такие же, как я (духовные), соприкасающияся со мной, отделяющия меня от них и себя от меня. Отделенность свою или их я могу познавать только в виде движущагося вещества. И потому матерьяльный мир, движущееся вещество, есть только форма моего отделения и отделения всех существ друг от друга. Сознанием, только сознанием я познаю другие существа, весь мир. Сознание говорить мне, что человек (всякий человек) есть другое такое же, как я, отделенное существо. Тоже говорить оно мне про все живое. Тоже говорить мне и про то, что мне представляется мертвым, как земля, на которой я живу, как звезды, солнце. Я знаю, что земля есть тело, и движущееся тело, только потому, что я знаю свое движущееся тело. Так что истинное существование есть только духовное, и истинное знание тоже только духовное.

Все тоже, таже слабость умственная. Ничего не делал. Соня огорчилась известием о раврешении Ч[ерткову] жить в Т[елятинкахъ]. Письма неинтересные. На душе доволь[но] хорошо, хотя грустно. И это дурно. Приехал Сережа и Дмитр[iй] Олсуфьев. Был на представлении в школе. Хорошо очень. Ездил верхом.

С[офья] А[ндреевна], узнав о разрешении Ч[ерткову] жить в Теля[тинкахъ], пришла в болезненное состояние. «Я его убью». Я просил не говорить и молчал. И это, кажет[ся], подействовало хорошо. Что то будет. Помоги мне, Бог, быть с Тобою и делать то, что Ты хочешь. А что будет, не мое дело. Часто, нет, не часто, но иногда бываю в таком душевном состоянии, и тогда как хорошо!