17 августа

А. — Был на смотру. Лучшее, что я могу ожидать от службы, это то, чтобы выдти в отставку. Прийдя с смотра, спал до 9 часов. Голова очень свежа. Причины упадка литературы: — чтение легких сочинений сделалось привычкой, а сочинение сделалось занятием. Написать в жизни одну хорошую книгу, слишком достаточно. — И прочесть тоже. Дисциплина необходима только для завоевателей. — Для каждого человека существует один особенный путь, по кот[орому] каждое положение делается для него истинным. Ничто не убедило меня в существовании Бога и наших отношений к Н[ему], как мысль, что способности всем животным даны сообразно с потребностями, к[отор]ымъ они должны удовлетворять. Ни больше, ни меньше. Для чего же дана человеку способность постигать: причину, вечность, бесконечность, всемогущество? Положение это (о с[уществованiи] Б[ога]) — гипотеза, подтвержденная признаками. — Вера, смотря по степени развития человека, дополняет её правдивость.

Переход от Фокшан до Текучи, во время которого я как то съехался с Генер[ал]омъ и Сталы[пинымъ], проехал время приятно, ежели бы не завтрак, во время кот[ораго] я был нерешительно-стыдлив. — В полдень выспался, прочел чудную комедию Бедность не порок, погулял и написал несколько страниц. Упреки за нынѣш[нiй] день: 1 Закричал на Алешку, 2) нерешителен б[ылъ] в отношениях с стариком, 3) — при встрече вечером с Крыжановским и 4) зашел к Невережск[ому], когда не хотел этого делать. 5) Вечером замечтался и поленился. Важнее всего для меня в жизни исправление от 3 пороков 1) лени 2) бесхарактерности и раздражительности. (5)

Встал рано, ездил к Тимашеву, перешел обедать у Бормана, получил 400 рублей от Роз[ена]. Ковал[евскiй] сукин сын. Я сильно опустился морально, забыл Бога, как говорится. Благодаря маленькой неприятности Ковал[евскаго] и чудесному лунному свету мне пришла благая мысль Тита. — Поверять свой день в отношении зла и добра, кот[орые] сделал ближнему. — Нынче я оскорбил Козелкова. — [1 неразобран.] Михальского и больше ничего. Оскорбил сильно Козелкова и немного [1 неразобр.].

Утро дома мало писал, женитьба отца поставила меня в тупик, после обеда ездил с собаками, опять ничего. — Вечером писал и играл, написал письма В[алерiи], которое не пошлю, и Сереже. Приводили б[абу], у меня п. с. с. б. и н. в. —

Только читал Илиаду и отрывками хозяйничал. Был на охоте и у Енгалычевых. Грустно и мрачно в этом доме, никаких воспоминаний. Вернулся в 1. Илиада заставляете меня совсем передумывать беглеца.

— Франкфурт.] 29 Августа. Встал в 1 / 2 8. Не так здоров. Болтал с Шнейдером о 48 г. и порядках. Поехал с Н[иколинькой] до Höchst’a. Трубка кучера. Wenn nur Deutschland einig wäre........ Франкфурт, принимают за русского дурня. Покупки. Gutenhof. Красавец фермер. Плохая пища. Работа поденных. Заяц. Хомяки. Барщина. Кулак рассудитель. Мужики в харчевне грустно, пасмурно кнейпуют. Дорогой пришла мысль о простоте рассказа, — живо представляя слушателя — Андрея. — Ник[олинька] весел. Пора перестать ждать неожиданных подарков от жизни, а самому делать жизнь.

Дома. Инженер делает мне честь в 3-м классе. Старик прикащик Мих[аила] Юрьича. Артельщик. Узнал Оболенского: они меня отдали, за чужую волость (Как легко сделать зло.)

Поправил либеральный рассказ о въезде госу[даря] в Москву. Менгдены. Полон дом. Лихо за свои гроши. Дрожишь за Таню.—

Верочка К[узминская] решила, что ходить без Mad[emoiselle] в гимназию нельзя, п[отому] ч[то] все засмеют. И я понял в первый раз всю страшную силу влияния среды. Всё можно сделать в школе и п[отому], как же строго надо относиться к тому, что делаешь в школе.

Приехали Менгдены. Дождь. Я опять ничего не делаю. Хохл[ов] и Руг[ин] ушли к Булыгину. — Читал Шоп[енгауера] и Таис. Шахматы.

Встал рано. Тут Булыгинской юноша, к[оторый] говорил, что он уехал к брату. Он б[ыл] неясен, боюсь, неправдив, но я б[ыл] дурен совсем, недобр, не оставил его напиться чаю. — Груб, гадок был. И понял это, когда помолился. Надо молиться всегда. Надо, главное, помнить, что в те минуты, когда неприятно, надо молиться и делать усилие не соблазниться и поступить по-божьи. — Ходил купаться. В воздухе мгла. Даже и не начинал писать. Пошел на деревню, потом пешком в Судаково, купил иструб для П[етра] Борискина. Вернулся к обеду, пошел рубить. Здесь Руднев. Теперь 9 часов, похожу, потом пить чай и спать. Чувствую, что буду дурно спать.

Думал: отчего мы так рады обвинять и так злобно несправедливо обвиняем? Оттого, что обвинение других снимает с нас ответственность. Нам кажется, что нам дурно не от того, что мы дурны, а оттого, что другие виноваты.

Смерть ребенка, болезнь, потеря дорогого, все это только указания нашей кривизны, неладности. Все эти внешние события только видимости, в них нет ничего реального, реально только то, что мы испытываем при этих явлениях, наше отношение к ним.

Вчера, т. е. 16, получил письмо о смерти дорогого Ballou и 17, нынче, письмо от Чичерина — ужасное. Для сообщения мне сведений о том, как утонченные тамбовцы относились к крепостным, он пишет мне свою речь мужик[ам] на празднике с водкой, на к[отором] опил[ся] один мужик до смерти. Это ужасно. Это такая пучина холодного эгоизма и подлой тупости, возможности существов[ания] кот[орой] я уже переставал верить. —

Хочу писать, если б. ж. Это та же молитва. Надо больше молиться. Если будет трудно, то чем же поддержать себя, как не этим.

Нынче гораздо лучше; поправляюсь. Думаю итти к Сереже. Вчера сидел на воздухе, гулял. Кое что записал. Сейчас думал о том, что решительно надо оставить мысль отделывать свои сочинения. А надо писать то, что уясняется в голове, как сложилось по разным отделам: 1) мудрости — религии — философии; 2) художественных вещей: а) Воскресенья, б) Декабристов, Николая, в) поправки ясные написанному художеств[енному]; 3) Воспоминания. Воспоминания непременно надо записывать, как вспомнится: какие времена, состояния, чувства живо вспомнятся и покажутся стоящими записи. Это очень бы было хорошо. Не знаю, удастся ли.

Записать:

1) Кощунство, возмущающее меня не умышленно, а непосредственно, не икона в помойной яме, не евангелие вместо оберточной и всякой бумаги (хотя и тут испытываю что-то неприятное), но то, когда говорят шутя, играя, забавляясь софизмами о нравственности, добре, любви, разуме, Боге, как это делает Жером Жером, к[отораго] я читаю здесь, и как делают это многие и многие и научные, и журнальные, и художеств[енные] писатели и нарочно и нечаянно.

2) Гуляя вспомнил живо свое душевное состояние в молодости, в особенности после военной службы. До этого еще было живо, чуть живо стремление совершенствоваться. Во имя чего, я не определял, не знал, но чувствовал — есть то, во имя чего это нужно. Но после военной службы я был совершенно свободен от всяких духовных уз, т. е. совсем раб своего животного. Было одно, во имя чего я еще мог принести в жертву похоти животного и даже жизнь самого животного (война, дуэль, к кот[орой] всегда готовился), и только одно, а то все б[ыло] возможно. И так было до 50 лет. Как бы я хотел избавить от этого людей!

3) (Очень важное.) Бесконечность вещества, как во времени, так и в пространстве очевиднее всего показывает нам недействительность вещественного мира. То понятие бесконечности, к[отор]ымъ так гордятся маломыслящие люди, в к[оторомъ] видят признак величия человеческой природы, есть только признак того, что самый тот матерьял вещественной природы, над к[отор]ымъ мы думаем, в сущности есть ничто, есть вопиющее противоречие. Если вещественный мир начался милионы лет тому назад, и до начала этих милионов лет прош[ли] еще милионы, и до тех еще милионы, и так без начала (тогда как разум требует определения начала всякого явления), и также не может не продолжаться бесконечно и не может иметь конца, т. е. цели (а разум требует цели всякого явления), и самое вещество не имеет составных частей, т[акъ] к[акъ] может быть бесконечно делимо и никогда не может найти пределы, т[акъ] к[акъ] бесконечно велико: за планетами солнце, за солнцем Геркулес, за Геркул[есомъ] млечный путь, за звездами млечного пути еще звезды, и так без начала и конца; если таков вещественный мир, то очевидно, что в нем нет ни малого, ни великого, ни долгого, ни короткого, ч[то] все в нем — ничто, и что таков только наш вещественный мир, что таким мир кажется нам, но что он не такой, не может быть таким, и что мир вещественный есть наше противоречивое, неизбежно противоречивое представление, и потому никак не может быть действительно таким, каким он нам кажется.

Но если мир не есть то, что нам кажется, и то, что нам кажется, не есть действительный, настоящий мир, то что же действительно, что существует по настоящему? Что такое то, на основании чего мы признаем этот вещественный мир недействительным, не настоящим? Наше разумное сознание. Только сознавая жизнь, мы не встречаем никакого сомнения и противоречия. Только это сознание указываеть нам на противоречия вещественного мира с его бесконечностью по времени и пространству. Мало того: только благодаря сознанию жизни существует весь этот кажущийся мир. Вещественный мир, со включением моего тела, своими пятью чувствами познающего его, есть произведение этого сознания. Не будь сознания, не будет мира. Уничтожается сознание — уничтожается мир. Правда, что как только оно возникает или восстановляется, возникает или восстановляется и мир, но это никак не доказывает того (как думают многие), что мир может существовать такой, каким мы его знаем, такой, каким мы его знаем, — без сознания.

Всякий раз, когда месяц встает над морем, мы видим как он выплывает из моря, как зажигаются ярким светом волны, как вновь потухают от набежавших туч, но то, что всякий раз бывает одно и тоже при выходе месяца, мы не имеем права говорить, что месяц выходит из воды, что вода зажигается и изредка потухает. (Не то.)

Здесь следует разъяснить то, что мир состоит из общения различных сознаний, разделенных иллюзией вещества в пространстве и времени.

Ничего не писал вчера. Даже письма не мог писать ― так чувствовал себя слабым, но, слава Богу, не злым. Приехали Ив[ан] Ив[анович] и Мар[ья] Ал[ександровна]. Ездил верхом с Зосей. Оч[ень] приятно лесами. После обеда прогоняли пришедш[их], а оказались милые ребята. В письмах ничего особенного. Вечером Голд[енвейзер] играл оч[ень] хорошо. Нынче спал не мало, а всё слаб. Ходил гулять, хорошо молился. Тем хороша молитва, когда она состоит из глубоких религиозн[ых] истин, что, смотря по расположению, воспринимаешь их с новых сторон. Так б[ыло] нынче. Дома бывший офицер из Варшавы с проэктом общества христиан. Я старался изо всех сил не оскорбить, не огорчить его, а ― и то, и другое. На душе б[ыло] очень радостно, мягко, любовно. Благодарен за всё. Занимался ― теперь 11 часов ― Таосизмом. Читал и кое-что записал. Ночью с необычайной ясность[ю] видел Тениш[ева] и музыкантшу и ее мать и разговоры с ними. Думал:

1) Только то, что духовно в нашей жизни, действительно есть. Так новое сознание духовной истины есть совершившийся факт, несмотря на то, что сознание это не получило еще или вовсе не получит (вследствие смерти н[а]п аример) своего осуществления. Духовное вне пространства и времени, и потому сознание, если оно истинно духовное, искреннее, то оно уже в одном сознании (намерении) совершилось.

2) Думал о том, как мы мало принимаем количество людей, когда говорим о влиянии и распространении того или другого направления мысли. Направление революц[ионное], социалистическое захватывает в России, скажем, ну 100, ну 200, ну 300 тысяч человек. В России при 150,000,000, если вычесть детей 0,30 и, скажем, больных, идиотов 0,05, будет все-таки около 100 милионов, и 300,000 будет составлять только 1/300 или около того всего населения. Т. е. что надо в 300 раз больше, чтобы измени[лось] свободно устройство общества. Так это по арифметике, но в действительности совсем не то. Есть огромная масса, составляющая едва ли не 0,999, то есть 100,000,000 ― 150,000 = 99,850,000, а то и все 149,850,000, кот[орые] избирают положение statu[s] quo, т. е. того, какое есть, к[отор]ое не принужда[ет] изменять, хлопотать, не нарушает привычного. И это-то большинство, 0,999, только тогда перейдет на сторону революционеров, когда мень[ше] беспокойства будет при новом, чем при старом устройстве. Приближает к этому три влияния: одно ― сознание всё большей и большей тревожности, беспокойства существующего устройства и [второе ―] всё большая и большая ясность, спокойствие нового устройства, и третье, главное, всё большая и большая ясность нравственно религиозной неправильности прежнего и правильности нового устройства.

Третье главное. Для усиления же этого третьего влияния есть два средства: уяснение невыгод старого и выгод нового и самое могущественное средство ― воспитание. ―

Вот и всё, пойду в дом читать письма и завтракать.

18 Авг.

Вчера ездил с Сашей верхом. Всё слаб. Вечером отделал все письма. С[о]н[я] сказала неприятное, я упрекнул мягко, она промолчала. Да, надо уметь. То же б[ыло] с Копыловым, призываемым на суд за дубы. ― Я сказал, она сделала. Сегодня рано встал, мало спал. Ничего не работал. Читал Менция и полученные письма. Приехал Димочка, письмо от Ч[ерткова], и был Заболоцкий, оч[ень] возбужденный, но милый. Написал письмо Ч[ерткову]. Приехали Дубенские. Она ужасающе глупа. Объявила мне, что ее мальчик сын ненавидит меня и любит царя. Иду завтрак[ать] и ко всем гостям.

Испытал на прогулке особенно радостное, веселое чувство любви ко всем, ко всему и подумал, от всей души подумал и пожалел тех людей, к[оторые] лишают себя этого, к[отор]ые думают устраивать себе увеселения внешними средствами.

19 Авг.

Бездна народа. Девочка, из к[отор]ой делают предмет. Весь вечер б[ыл] оч[ень] тяжел, и нынче при воспоминании о вечере ощущение стыда ― разумеется, за себя, за то, что дурно, не правдиво, поддаваясь воздействию, внушению держал себя. Постараюсь вперед быть правдивее. Сегодня спал мало, встал рано. На прогулке почувствовал новое и радостное, умиленное состояние любви, особенной любви ко всем, желание передать им свое душевное состояние, свое радостное, свободное отношение к Богу, и сострадание, уважительное, любовное к ним, и уверенность в том, что можно, можно помочь им. Пришел домой, поговорил с Мар[ьей] Ал[ександровной], и сейчас уже не то на душе. Да, надо как можно больше молчать. А если говорить, то только тогда, когда чувствуешь, что говорит в тебе Он. Думал:

Вся тайна нашей жизни, сущность нашей жизни в переходе сознания себя, как отделенного существа, к сознанию себя Всем, не раздельным, единым, свободным, всемогущим существом ― Богом. Жизнь есть кажущееся нам постепенное освобождение в себе божеского сознания. Жизнь есть только, только это. Те, кто держится старого, установившегося понятия Бога, могут говорить, что Бог дал людям благо познавать Его в себе. Но это предположение произвольно. Есть и верно только одно: то, что жизнь человеческая есть освобождение в себе невещественного, неподвижного, внепространственного, вневременного начала от отделенности и неизбежных условий отдаленности. Условия эти: вещество в пространстве и движение во времени. ―

Допишу после. Сейчас 12. Принесли почту.

Спал хорошо, гулял. Кое что записал, в «записник», но нехорошо. Пришел домой слабый умственно. Ничего не хочется писать. И хорошо. Сонливость, слабость. Приезжал скопец Анд[рей] Яков[левичъ]. О «батюшке» Петре Фед[оровиче]. Опять гулял и молился оч[ень] горячо, хорошо. Спал. Обед, вечер. С[офья] А[ндреевна] спокойна — первый день, но к вечеру немного возбуждена. Играл в карты, ничего не делал.

Нынче хороший день. Соня совсем хороша. Хороший и тем, что мне тоскливо. И тоска выражается молитвой и сознанием.