7 августа

Утром писал немного Отрочество; но с леченъем решительно некогда. Да и ленюсь. Т[еодорин]а все хуже и хуже, завтра хочу объясниться с ней. —

Был на Инкермане и в Севастополе. Выиграл у Одахов[скаго] 100 р. и квит со всеми в Крыму. Продал Маштака. Было весело. Решил с нынешнего дня жить одним жалованьем. — Игру вести из денег, к[оторыя] буду получать из дома, ежели проиграю nec plus ultra 960 р. Всё, что мне должны и я буду получать, присоединяется к капиталу, к[оторый] собираю, все, что останется от части, также, все, что выиграю, также. До сих пор таковых только 200 р. Роз[ена]. Вел себя хорошо. —

Всё в дороге. — Сокольникова. Тулой запахло. Фонвизин, узнав о моем авторстве, подличает. Он не хорош. Много читал. В Москве распорядился и еду завтра. —

Франц умней почти всех Фрöбелей и дельный человек, сидел у меня. Нездоровилось, скучно.

Спокойное утро. Начал шить — неохотно — сапоги. Косил. Не помню.

Делал планы поездки. — Нездоровится.

Два прелестные письма: от Чертко[ва] и Ге.

Схожу с горшком — поляк адвокат, желал видеть знаменит[ого] челов[ека]. Очень неприятно б[ыло] то, что я не мог добраться в нем до человека. Тут же приехала Абрамова приглашать меня в режисеры театра. Было тяжело, но слава Б[огу] вспоминал несколько раз, что и с ней дело свято[й] жизни. Тут же мальчика поймали с яблоками, тут же С[оня] не в духе. После завтрака поехал сеять. Боюсь, что от ветра рассеял дурно. Приехал поздно. Наши Таня, М[аша] К[узминская] и М[аша] с Би[биковым] уехали верхами и пропали. Ждали до 12 часов. Лег очень поздно.

Встал поздно, вчера засиделись. Все то же. Письмо от Ге и Мар[ьи] Алек[сандровны]. Она живет прекрасно. Он рад, что картина куплена и уехала. Вчера погорелые обедали у Кузминских. Нынче был у них. Надо строиться. Вечером рубил колья. Мне целый день грустно, тяжело от дурной, праздной жизни своей и всех окружающих. Молюсь много раз в день. И хорошо.

Сегодня думал: Да будет воля Твоя, как на небе, так и на земле, относится и к будущей жизни. В том, что будет после смерти со мною, да будет Твоя воля. Не моя, но Твоя, и не то, что я хочу, а то, что Ты, и не как я хочу, а как Ты хочешь. И когда скажешь это от сердца, как легко!

Еще думал: вопросы о загробной жизни. И отчего мы не знаем, что будет? Мы и теперь склонны пренебрегать этой жизнью для будущей, теперь, когда мы не знаем, что ж бы было, если б мы знали? — Откры[ть] нам, что будет с нами после смерти, нельзя было: если бы мы знали, что нас ждет дурное, было бы лишнее страдание; если б мы знали, что нас ждет прекрасное, мы б не жили здесь, а старались бы умереть. Только если бы мы знали, что там нет ничего, только тогда мы бы жили здесь хорошо. Оно почти так и есть. Скорее всего предполагать, что нет такой жизни, к[оторую] мы бы нашими орудиями мысли и слова могли выразить.

Еще думал: в молитве — остави нам долги наши, как и оставляем должникам нашим, и конец 18 гл[авы]: и не простит вам отец ваш, если каждый из вас не простит брату своему от сердца своего прегрешения его, в этой молитве и этом месте сказано что? А то, что наши грехи (ошибки) не помешают нам жить, простятся нам только в том случае, если мы от сердца простим всем, т. е. всех любим. Если дошел до любви, то всё побеждено, и прежние грехи развязаны и не мешают.

Прекрасно в письме Вас[илия] Ив[ановича] рассказ про мужика доброго, к[оторый] на духу, на вопрос попа: веришь ли в Бога, ответил: нет, не верю: пью, курю, ругаюсь. — Прелестно. Теперь 11 час. Ждем Сережу и Таню.

За это время страдал от дурной жизни мальчиков: Андр[юши] и Миши. Пытался помогать им. Ездил на велосип[еде] и писал свое Воскресение. Читал его Олсуф[ьевой], Тан[ееву], Чехову и напрасно. Я очень недоволен им теперь и хочу или бросить, или переделать. Последние дни хожу по лесу, отбирая деревья для крестьян. За это время думал:

В последнее время очень близко чувствую смерть. Кажется, что жизнь матерьяльная держится на волоске и должна очень скоро оборваться. Всё больше и больше привыкаю к этому и начинаю чувствовать — не удовольствие, а интерес ожидания — надежды, как в движении этой жизни. —

За это время написал кореспонденцию в англ[ийские] газеты о духоборах, но не послал, а Поша поехал на Кавказ и должен б[ыл] приехать 1-го, а теперь 7, и его нет. Еще прочел интересное письмо от поляка о патриотизме и ответил ему начерно еще. Третьего дня был француз от Эртеля. Верит в материю, а не в Бога. Я говорил ему, что это эпидемия душевной болезни. У нас живет Маша сестра, Таня с Сашей у Сережи, Маша с Мишей в Москве. Завтра приезжают. Так думал за это вре[мя]:

1) Смотрю на веселость, смелость, свободу, царственность молодых людей и еще больше детей. В нас, стариках, наши грехи смирили нас, застлали ту божескую силу, кот[орая] вложена в нас. Им же нельзя не быть самоуверенными и свободными, они должны быть такими, п[отому] ч[то] носят в себе еще не загаженное жизнью божественное начало — все возможности.

2) Матерьяльный мир подлежит закону борьбы за существование, ему подлежим и мы, как матерьяльные существа. Но кроме нашего матерьяльного существования, мы сознаем в себе еще и другое, не только независимое от закона борьбы начало, но противуположное ему начало любви. Проявление в нас этого начала есть то, что мы называем свободой воли.

3) Хотят из одной борьбы вывести нравственность. А между тем из борьбы ничего кроме борьбы выдти не может. Вследствие борьбы гибнут слабейшие и выделяются сильнейшие, эти сильнейшие опять борются и опять гибнут слабые и выделяются сильные и так без конца. Из борьбы может выдти только борьба более крупных единиц, но только борьба.

4) Ничто не доказывает лучше существование Бога, как попытки эволюционистов признавать нравственность и вывести ее из борьбы. —

Что она из борьбы вытекать не может — очевидно, а между тем они чувствуют, что без нее нельзя, и признают ее и стараются вывести ее из своих положений, хотя выводить ее из положения эволюционизма столь же или еще более странно и не логично, чем выводить из предписаний, данных еврейским Богом на Синае. Ошибка их, состоящая в том, что они отрицают сознание своего духовного «я» как произведения Бога, частицы его, без которого не может быть разумного миросозерцания, — заставляет их допускать не оправданное и даже противоречивое таинственное, т. е. в виде нравственности того самого Бога, которого они исключили из своего миросозерцания. Третьегодняшный француз говорил мне, вопросительно: что недостаточно ли будет для обоснования нравственности доброты и красоты? — Т. е. опять тот же Бог, которого они по той болезни душевной, которой они одержимы, боятся признать.

5) Человек обидел тебя, ты рассердился на него и, разумеется, сдержался, не обидел его. И что ж? В сердце у тебя злоба, и ты не можешь относиться к этому человеку добро. Точно как будто дьявол, который стоит всегда у двери твоего сердца, воспользовался тем моментом, когда ты почувствовал к чело[веку] злобу и, открыв эту дверь, вскочил в твое сердце и сидит в нем хозяином. Вчера испытал это и должен был употребить большие усилия: смирение, ласки к обидевшему, чтобы выкурить из сердца этого мерзавца.

6) Заметил в себе, что я стал добрее с тех пор, как мало изменяю жизнь и подчиняюсь порядкам ложной жизни. И помню, как — когда я изменял свою жизнь, как я был недобр часто. Как всё в жизни делается с двух концов, так и это: Двинуть сначала жизнь, во имя добра изменив ее, потом утишить свое сердце, установить в себе доброту в новом положении. Потом опять двинуть в себе доброту в новом положении. Потом опять двинуть вперед. Как шаги, перекачиваясь, идешь с ноги на ногу. Многое так — почти всё нужно делать с двух концов, любовь и дела.

7) Сейчас ехал ночью верхом и молился. И говорил: ничего не хочу, кроме исполнения воли Твоей и, говоря это, думал: какой же я хороший, что действительно ничего не желаю, кроме исполнения воли Его и готов на всё, чего Он захочет от меня. И вдруг живо представил себе свое отношение к Богу. Да я ведь весь Его произведение, в Нем живу, Им живу. Ведь то, за что я хвалю себя, есть только признание самой очевидной истины, есть только не бунт против Него. Всё равно, как клеточка моего тела вдруг бы догадалась о зависимости своей к моему телу и гордилась бы тем, что она исполняет то, чего не может не исполнять. — И так мне это показалось странно, что я мог хвастаться своей преданност[ью] воле Бож[ьей], что я расхохотался. Очень хорошо было на душе.

8) Молился Богу и подумал о том, что да будет воля Твоя значит действительно: да будет воля Твоя. А то иногда думалось, что позор, клевета на меня, как на исполнителя Его воли, мешают Его делу. Я считаю, что для дела Божия нужна моя добрая слава. Неправда. Может быть, нужен мой позор, как нужен б[ыл] позор Христа. Всё хорошо.

За это время пропасть гостей: Гинзбург (приятный), Касатк[ин] (менее), Голденвейзер (не неприятный). Два немца декаденты. Наивный и глуповатый французик. Был Новиков — писарь (очень сильный) и Булахов тоже силач нравственный и умственный. Очень плохо, слабо живу. Нынче еще приехали Стаховичи и Маклаковы. Очень мало доброты. Продолжаю работать над своей статьей об иск[усстве]. И, странно сказать, — мне нравится. Вчера и нынче читал Гинц[бургу], Соб[олеву], Кас[аткину] и Голденв[ейзеру]. Впечатление производимое то самое, какое производит и на меня. От Crosby письмо с радостн[ым] письмом японца. От Черт[кова] хорошие письма. Очень запущена переписка. Я совсем один и слабею.

Часто говорю себе, что надо жить служа; но как вступаю в жизнь, так не то что забываю, а рассеиваюсь. Много записано, но нынче не успею выписать. Отец, помоги мне. Я слабею. Буду писать непременно каждый день.

Таня заболела и теперь еще лежит. Я сильно болел: ужасные боли, долго не поправлялся. Нынче лучше. Чувствую близость смерти, стараюсь встретить ее спокойно и, кажется, спокойно встречу ее; но пока здоров, как нынче, не могу живо перенестись в процесс перехода.

Кончил и отослал и Р[абство] н[ашего] в[ремени] и о смерти Гумберта. Думаю, что сдѣла[лъ], чтò должно и чтò мог. Здесь теперь Меньшиков (в нем что то задерживающее его, какая то цепляющая рогатка) и Страхов Ѳ[едоръ] А[лексѣевичъ], весь ясный, — я люблю его.

Нынче написал сцену в Труп. Теперь запишу из книжечки.

С домашними хорошо. Чаще вспоминаю об ежечасной молитве и о том, что без любви — смерть, и помогает. Была здесь Маша с мужем. Она также дорога мне. Написал очень много писем.

1) Говорят: Бог есть любовь, или любовь — Бог, или разум — Бог, или Бог — разум. Все это несправедливо. Любовь и разум суть только свойства, дающия возможность познать существование Бога, то, что Он есть. Через любовь и разум только познаем, что есть Бог, а чтò Он мы не можем знать.

2) Эгоизм личный дурен — и это мы все знаем; эгоизм семейный — хуже, и часто мы не только не знаем, что он дурен, но считаем его добром; эгоизм народный ужасен, и его не только не боятся, но считают великой добродетелью.

3) Люди чувствуют, что жить в эгоизме не только дурно, но мучительно, и, стараясь спастись от него, предаются семье, народу, или еще работе, в особенности умственной, духовной: шахматы, наука, искусства, но все это не спасает. Спасает только христианское мировоззрение: жизнь для служения Богу и людям.

4) Как у глаза есть веко, так у дурака есть самоуверенность для защиты от возможности поранения своего тщеславия. И оба, чем более берегут себя, тем менее видят — зажмуриваются.

5) Наши чувства к людям окрашивают их всех в один цвет: любим — они все нам кажутся белыми, не любим — черными. А во всех есть и черное и белое. Ищи в любимых черное, а главное — в нелюбимых белое.

6) Есть любовь телесная и любовь духовная. Телесная вытекает из симпатии, смутно сознаваемой выгоды, удовольствия; любовь духовная большей частью, напротив, из борьбы с своими дурными чувствами, из сознания того, что надо, должно не ненавидеть, а любить. Она почти всегда обращена на врагов — самая дорогая лучш[ая] любовь.

8 Авг. 1900. Я. П. е. б. ж.

Унылое состояние. Попытался писать. О Безумии. Ничего не могу. Королен[к]у пригласил походить со мной утром и хорошо поговорили. Он умен, но под суеверием науки. Потом ездил верхом. Измок. Сушился у Сухининых. Дома Голденв[ейзеръ], и тяжело. Саше дать выписать:

1) Редко встречал человека более меня одаренного всеми пороками: сластолюбием, корыстолюб[iемъ], злостью, тщеславием и, главное, себялюбием. Благодарю Бога за то, ч[то] я знаю это, видел и вижу в себе всю эту мерзость и все таки борюсь с нею. Этим и объясняется успех моих писаний.

2) И одурение это особенно сильно и неизлечимо п[отому], ч[то] люди не видят, не хотят, не могут видеть его. А не хотят, не могут видеть, по[тому] ч[то] вполне довольны собой, своим положением. Мы в эволюции, в прогрессе. У нас аэропланы, у нас подводн[ыя] лодки..... Чего же еще? Вот дай срок, и все будет прекрасно. И в самом деле, нельзя не восхищаться немыслящим людям аэропланами и т. [п]...... К чему нибудь, да появились они. А появились они, п[отому] ч[то] 0,99 рабов делают то, чтó велят 0,01 и, правда, что делаются чудеса. И люди верят, ч[то] чудеса эти нужны, и потому не могут, не хотят изменять жизнь, производящую эти чудеса. Чудеса поддерживают дурную жизнь. Дурная жизнь производит чудеса. Разве можно улучшить жизнь, продолжая жить дурно. Одно нужно: поставить на первое место нравственные требования, а поставь на первое место нравст[венныя] требования, и тотчас же уничтожатся аэропланы и....

3) Масарик писал: Дело не в том, что нет религии, а есть глупая, ложная религия. Религия прогресса. И пока она не уничтожит[ся] — нет исправления. Вера в эволюцию, а потому «служить». Получаю письма. Самоувѣрен[ность] общая, здесь самоувѣр[енность] частная. Служить тому, чтò мы знаем и чего хот[имъ]. Религия же истинн[ая] в том, чтобы служить тому, чего мы не знаем, а мы хотим служить, как мы хотим и как служим, и что дальше, то все хуже, но говор[имъ]: Пройдет! Нам нужна вера в эволюцию.

4) Трудно себе представить тот переворот, к[оторый] произойдет во всей вещественной жизни людей, если люди не то, что станут жить по любви, но только перестанут жить злобной, животной жизнью.

5) Если уже говорить о Б[огѣ] Творце, то Б[огъ], сотворивший по их понятно человека, не могущего понимать иначе, как при ограничении пространства и времени, этот Бог, по их понятию, находится тоже в пространстве и времени, т. е. вездесущ (пространство) вечен (время). Оч[ень] хорошо.

6) Сначала кажется, что жить только перед Б[огомъ] не твердо, мало, искусственно, неестественно. А только попытайся жить так и увидишь, как легко, и твердо, и естественно. Ведь все так.

Не для того ли и дана человеку жизнь во времени, чтобы он мог утвердить себя в жизни в Боге?

Разве не тоже самое, когда люди живут только перед людьми: политическ[iе] деятели, ученые, художники. Как ни пусты все эти деятельности, как ни сомнительны все их результаты, люди отдают им всю жизнь. То какже не отдать всю свою жизнь на деятельность для души, всегда плодотворную, всегда свободную и всегда вознаграждаемую?

Беседа с Короленко. Умный и хороший человек, но весь под суеверием науки. Очень ясна предстоящая работа, и жалко будет не написать ее, а сил как будто нет. Все смешивается, нет последовательности и упорства в одном направлении. С[офья] А[ндреевна] спокойнее, но таже недоброта ко всем и раздражение. Прочел у Корсакова «паранойа». Как с неё списано. Книга б[ыла] у Саши, и подчеркнуты места вероятно ею. Корол[енко] мне говорит: «а какой хорош[iй] человѣ[къ] Алек[сандра] Львовн[а]». А у меня слезы в горле от умиления, и не могу говорить. Когда оправился, говорю: я не имею права говорить, она слишком меня любит.

Кор [оленко]. Ну, так я имею право.

С Львом все также тяжело, но слава Богу, нет недоброго чувства.