6 августа

Дорога: мечты, мелкия досады, безалаберщина. Думаю и передумываю о походе, и все ни на что не решился. Обдумаю с братом и когда узнаю все хорошенько. — Будущность занимает нас больше действительности. Эта наклонность хороша, ежели мы думаем о будущности того мира. Жить в настоящем, т. е. поступать наилучшим об[разомъ] в настоя[щемъ] — вот мудрость. В Галюгае. Познакомился с Арм[ейскимъ] Кап[итаномъ] и поеду к нему в К. —

Целый день ничего не делал; но завтра буду писать. Теодор[ина] оч[ень] вл[юблена] в меня. Надо решиться на что нибудь. Признаюсь, меня утешает это. Завтра утр[омъ] пис[ать] Отр[очество], после обеда — 3 [аписки] К[авкавского] О[фицера]. —

Целый день ничего не делал и играл в карты. 2 важные упрека. — (2)

4, 5, 6, Не выезжал, писал с удовольствием. —

Был у Арсеньевых.

Решился выехать. Вс[ё] худо ли, хорошо обделал. Выехал в 9. Противна Россия. Просто ее не люблю. — Здоровье лучше.

Нездоровится. Ск[опин] уехал. Франц — политик. Ауербах, говорит, — жид. — И больше ничего. Вычисление о Америке. Пастор дал бумагу. Надо писать домой.

Опять 3 дня прошло, и не помню. Нынче поздно встал. Лихорадочное состояние. И тревога, и заботы и о переводе, и о лошадях, и даже о прогулке за грибами. Желаю умереть, и когда физически плохо, и еще больше, когда в душе сумбур. Перечел опять статью о переписи. Всё не хочется бросить, поправил кое-что. Странно, что невольно выступает то, что неожидан[но] я нашел их лучше себя. Должно быть так. Утром разговор с Таней. И я себе уяснил, что в числе ряда дел, наполняющих жизнь, есть дела настоящие и пустые. Знать настоящие и пустые — в этом всё знание жизни. Вечером глупая шарада и потом почтовый ящик. Стихи Сони тронули Таню. Они втроем — две Маши и она — заплакали. Сознание своего ложного положения проникает в детей. Вячеслав спорил с Сережей и С[ережа] говорил моими словами.

Пошел купаться, оттуда на пожар: приехали с мельницы. Я стал утешать Андриана, утешая подошел к Морозову и сам раскис. Соня там с деньгами. Очень радостно было.

Думал: чем люди безнравственнее, тем выше предъявляемые ими требования. Помню, редакт[ор] журнала говорил о том, что хотя и трудно и бесславно жить городской барской жизнью, надо нести это. Что за высота! Не могу даже представить себе исполнения этого; а он просто требует.

Еще думал: чтобы победить заботу о людской славе, надо заботиться о худой славе — не минуешь юродства. Я хотел сделать это нынче утром, сказать, что мне дела нет до погорелых; но не выдержал и сделал напротив — расхвастался.

Нашел записную книжку.

Было записано к О[тцу] С[ергию]. Она объясняет свой приезд, говорит чепуху, и он верит п[отому], ч[то] она — красота. Она в охоте.

Он не видит подвига, а напротив, ему стыдно, что он поддался. Уже после она идет в монастырь. Он не красавец, а просто лицо, щиплет себе бороду, но глаза.... и это-то разжигает ее.

Вчера вечером приехала Калмыкова. Теперь 2 часа. Хочу писать. Получил письма 5 — от Зонова, Вяземск[ого], Воронова, Мотовилово[й] и Долгова. Все надо отвечать.

Поправил коректуру «Одурманиваться». Заснул в поле. После обеда пошли гулять по засеке. Калмыкова мало интересна. —

Страшно думать: месяц прошел. Нынче 6-е Августа. Опять был в Бегичевке. Там покончил дела. Буду продолжать отсюда. Апатия, слабость большая. 8-ая гл[ава] кончена, но над 9-й и 10-й все вожусь. И начинаю думать, что толкусь на месте. — Раздел кончен. Выписал Попова. Он живет у нас, переписывает и ждет. Страхов опять приехал. Я очень опустился нравственно. От сочинения, от мысли, что я делаю важное дело — писанье, хоть не освобождающее от обязанностей жизни, а такое, к[оторое] важнее других. Молитва стала формальностью. Тоска прошла, но энергии жизни нет. Одно утешительно: тщеславие настолько меньше, что хочется сказать, что нет. Многого не записал, а были стоящие мысли. Да, милый Горбунов был в Бегичевке. А здесь был Скороходов и Бодянский, оставили оба очень тяжелое впечатление. Скорох[одов] мил, добр, но тот весь тщеславие! Прости меня, Отец, если ошибаюсь. Ужасно то, что искупление ему нужно. Это не даром. Должна быть болячка! «С доброй жизни не полетит», и с доброй жизни не напустит этой дури себе в голову.

Думал: 1) Только и помню теперь, что я сижу в бане, и мальчик пастух вошел в сени. Я спросил: Кто там? — Я. — Кто я?— Да я. — Кто ты? — Да я же. Ему, одному живущему на свете, так непонятно, чтобы кто-нибудь мог не знать того, что одно есть. — И так всякий. Вспомню и напишу после другое.

Сто лет не писал. Нынче отдал Ч[ерткову] Н[е] У[бiй] Никого и надеюсь, что кончил, и не дурно. Сейчас взялся за Д[ѣтскiй] К[ругъ] Ч[тенiя] для Ив[ана] Ив[ановича]. Много что есть записать и о жизни и из книжечек, теперь же запишу только то, что нынче думал, а именно:

1) Думал о том, что крестьяне были гораздо лучше нравственно во врем[я] крѣпостн[ого] права, чем теперь. Отчего это? Думаю, от того, что подавленность, нужда, страдания содѣйству[ютъ] нравственному совершенствованию, а свобода, достаток, внешния благ[а] вредны. Вредны п[отому], ч[то] трудны, требуют многого. Человек лучше и легче может устроиться в маленьком домик[ѣ], чем в огромном дворце. Как это ни странно и кажется дико, я верю, что это так. И вывод из этого для меня тот, что благо человека — только духовное, и нарушает это благо более всего забота о телесном, матерьяльном благе. Из этого дальнейший вывод тот, что нет ничего вреднее для человека, как заботиться о своем телесном благе. Какже быть, если не заботиться о своем телесном благе? А так быть, чтобы заботиться о благе других с уверенностью, что друг[iе] будут заботиться о тебе. Так что самоотвержение есть самый основной закон жизни человеческой.

Жив. Ходил по елочкам. Прочел и написал письма. Думал писать о безумии. Не захотелось. Лежа пришла важн[ая] мысль — забыл. Приехал Короленко. Оч[ень] прiя[тный], умный и хорошо говорящий человек. А всетаки тяжело говорить, говорить.

Нынче лежа в пост[ели] пришла мысль, оч[ень] — мне показавшая[ся], важной. Думал, запишу после. И забыл, забыл и не могу вспомнить. Сейчас встретил тут же, где записывал это, С[офью] А[ндреевну]. Она идет скоро, страшно взволнованная. Мне оч[ень] жалко стало ее. Сказал дома, чтобы за ней посмотрели тай[но], куда она пошла. Саша же рассказала, ч[то] она ходит не без цели, а подкарауливая меня. Стало менее жалко. Тут есть недобро[та], и я еще не могу быть равнодушен — в смысле любви к не доброму. Думаю уехать, оставив письмо и боюсь, хотя думаю, что ей было бы лучше. Сейчас прочел письма, взялся за Безумi[е] и отложил. Нет охоты писать, ни силы. Теперь 1-й час. Тяжело вечное прятание и страх за нее. —