9 августа

Б[ылъ] на ученьи, объяснялся с А[лексѣевымъ]. 6 часов болели зубы. Собой доволен. —

Ничего не делаю. Сладострастие мучит меня. Встретил Серг[ѣя] Толстого, был у нового начальства — Тимашева. — Лен.

7 Августа не помню. Знаю только, что в эти дни писал каждый день часа по два и был у А[рсеньевыхъ], и В[алерiя] возбуждала во мне все одно [чувство] любознательности и признательности. Впрочем вспомнил. 8 они были у нас и В[алерiя] глумилась над собой, я дразнил ее. 8-го и9 я сидел дома, потому что переврала Н[аталья] [Петровна].

Встал в 9, здоровье нехорошо. Староста глубоко презирает меня, и мне трудно с ним что нибудь сделать. — Сашка украл масло. Я позвал его. «И сам не знаю, что со мной делается, как выпью». Говорит, что ноги гниют, а староста говорит — так тебе и надо. Я увещевал и еще наградил его. Глупо, но что я могу иначе делать. Поехал в Пирогово. — Бедность людей и страдания животных ужасны. Кашель все хуже, так что я не весел. Приехал к своим. Маша лучше. Никол[инька] прелесть. Сережа жалок, мил, но вреден для нашего кружка. — Проболтал до 4 с Н[иколинькой].

Сережа уехал. Еремей Ив[анович] с женою и сватом. — Поездка в Покровку. Мужик с возом, спрашивает: как думашь — пудов на 10 будет? — «В три версты кладено». Для него никого нет, кроме мужиков и хлебосевцев — целовальник в том числе.

Утром начали разговор и горячо, но хорошо. Я сказал, что должно. Приехал Армфельд. Я целый день болтался и болтал с ним. Произведения науки, как учреждение вроде церкви, пустая важность. И умен, и знающ, но пуст. Пришел домой, Соня помирилась. Как я был рад. Именно, если бы она взялась быть хорошей, она была бы очень хороша.

Проводили Ур[усова] и Леву. Я очень слаб. Постыдное невоздержание в пище. Читал Платона об искусстве и думал об искус[стве]. Платон соединяет красоту и добро —неправильно. В Республике говорит о без или не нравственности поэтов и потому отрицает их. В то время, как и теперь, поэты стояли ниже уровня Платона и были потеха. Чувствую, что чего-то недостает в моих мыслях об искусстве и что я найду недостающее.

Ходил за грибами и купаться и ничего не делал. Теперь 8-й час. Вечер как обыкновенно.

Вчера читал прекрасные статьи Truth (magasine). Письмо от испанки педагогическ[ое] и от Штокгам с статьями о запрещении почтдирект[ором] Кр[ейцеровой] Сон[аты]. — Ходил с Рахм[ановым] купаться, много говорили.

Я нехорошо настроен — эгоизм, похоть, слава человеческая — всей этой скверной полон. Помоги мне, отец. — Вечером рубил колья. — Должен б[ыл] приехать Стах[ович]. Поздно сидели.

Были письма от Файнермана и Алехина о том, чтобы собраться, — собор. Какое ребячество! — Написал им ответы. Забыл написать. Они хотят того, что есть последствия того, что дает единение, т. е. чтобы мы делали бы дело Божие и были бы все вместе, без того, что это производит — одинокой работы перед Богом.

— Вчера писал немного лучше. Собой так же недоволен: нет любви ни к чему. Правда, что меньше всего к себе, но все-таки — нет ее. Вчера за обедом маленький эпизод о грибах, запрещение собирать их, больно огорчил меня. И это мне должно быть стыдно. Много думал, но ничего не записал и не помню. Вчера читал Бабар[ыкина] Труп, очень хорош[о]. Лева приехал. С ним ничего. — Нынче писал лучше, но мало. Ходил с Сашей за грибами. Очень приятно. Вчера написал письмо Диллону, по случаю письма Лескова. Пришли Попов и Буткевич. Вечером приехала Таня и еще куча народа. Теперь играют наверху со скрипкой. Прочел повесть какой-то барыни — плохая.

Думал только одно: Как ни мало бойся смерти, нельзя, нельзя приступить к этому переходу, такому, какого не было со дня рожденья, — без замиранья сердца. Знаю я, что иду я туда, quo non nati jacent, что иду я к тому доброму Богу, от к[оторого] я исшел, но не могу без замирания сердца приступить к этому, как не мог бы без замиранья сердца пуститься из балона на парашюте, как бы ни был уверен в верности парашюта.

Вот никак бы не думал, что 2 недели не писал. Сегодня 9 Августа 94. Я. П. Вечером, 10-й час. Ничего не случилось за это время. Нет, случилось. Лева уехал в Москву с Таней. Очень жаль его — жаль за его духовную слабость. 3-го дня уехала и Маша, чтобы отпустить Таню. Тут был Евг[ений] Ив[анович]. Я виделся с ним хорошо, но нет истинного сближения. Всё время часто вижусь с Чертк[овым]. Он физически болен; но духовно тверд. Писем гора, кот[орые] я всё еще не уменьшал. Всё время, за исключением редких дней, как нынешний, пишу свой Катихизис. Как будто всё уясняется, но нет еще той формы, кот[орая] удовлетворила бы меня. Была за это время Маккаган с сыном и привезла книги, от Генри Джорджа. Прочел вновь «Perplexed philosopher». Прекрасная. Очень живо сознал вновь грех владения землей. Удивительно, как не видят его. Как нужно бы писать об этом — написать новый Oncle Tom’s Cabin. Вчера получил статью от Сергеева и статью из Gegen den Strom. Сколько правды говорится со всех сторон, и как она не слышится людьми. Нужно что-то еще, что-то другое.

За это время думал: 1) неважное, то, что для согласия супругов надо, чтобы во взгляде на мир и жизнь, если они не совпадают, тот, кто менее думал, покорился бы тому, кто думал более. Как бы я счастлив был покориться С[оне], да ведь это так же невозможно, как гусю влезть в свое яйцо. Надо бы ей, а она не хочет — нет разума, нет смирения и нет любви.

2) Важное, что думал, то, что одно из самых путающих все наши метафизические понятия суеверий есть суеверие о том, что мир сотворен, что он произошел из ничего и что есть Бог творец. В сущности мы не имели никаких оснований предполагать Бога творца и никакой нужды (китайцы и индейцы не знают этого понятия), а между тем Бог творец и промыслитель не может совместиться с христианским Богом отцом, Богом духом, Богом, частица к[оторого] живет во мне и составляет мою жизнь и проявить и возвысить кот[орую] составляет смысл моей жизни, Богом любовью. Бог творец равнодушен и допускает страдание и зло. Бог дух избавляет от страданий и зла и есть всегда совершенное благо. Бога творца — нет. Есть я, познающий данными мне орудиями чувств мир и знающий внутренно своего Отца Бога. Он начало меня духовного. А мир внешний есть только мой предел (совсем не ясно. Сплю).

Приехал Стахов[ич]. Читал статью. 10 гл[ава] нехорошо. Занимался порядочно, написал плохие письма. Надо писать Поше, Ив[ану] Мих[айловичу].

Записано в книге: 1) Прислуга делает жизнь ложной и развратной: как только прислуга, так увеличиваешь потребности, усложняешь жизнь и делаешь ее тяжестью: из радости, когда делаешь сам, делаешь досады; а главное, отрекаешься от главного дела жизни, исполнения братства людей. 2) Эстетич[еское] и этическое — два плеча одного рычага: насколько удлиняется и облегчается одна сторона, настолько укорачивается и тяжелеет другая сторона. Как только человек теряет нравственный смысл, так он делается особенно чувствителен к эстетическому.

3) Люди знают двух Богов: одного, к[оторого] они хотят заставить служить себе, молитвами требуя от него исполне[ния] своих желаний, и другого Бога такого, к[оторому] мы должны служить, к исполнению воли к[оторого] должны быть направлены все наши желания.

4) Обычное явление, что старики любят путешествовать, уезжать далеко и переменять место. Не предвиденье ли это и готовность к последнему путешествию?

Все время здоров. Написал в один день Дочь и отец. Не дурно. Сказки кончил. — Нынче надо записать удивительную вещь. Думая о людях, к[оторыхъ] не любишь, прибавляй эпитет: милый, бедный, милый Бибиков, милый Яшвиль, милый Побѣд[оносцевъ.] Это самовнушение, сейчас ищешь ту сторону, с к[оторой] N. N. милый — и находишь.

Оч[ень] в тяжелом серьезном настроении. Опять и думать не могу о какой нибудь умствен[ной] работе. Много ходил. Ездил к М[арьѣ] А[лександровнѣ]. Милый народ. Дома ужасн[ый] Фере, ужасный по своей непроницаемой, наивной буржуазности. Потом Венгер[ъ.] Я был нехорош с тем и другим. Саша опять столкнулась с Сон[ей]. Приезжает Таня. Ложусь, 12-ый час.

Все серьезнее и серьезнее отношусь к жизни. Опять волнение. Разговоры с Фере, с Сашей. Саша резка. Лева — большое и трудн[ое] испытание. —