10 августа

Третьего дня ночь была славная, я сидел в Старогладовской у окошка своей хаты и всеми чувствами, исключая осязания, наслаждался природой. — Месяц еще не всходил, но на юге востоке уже начинали краснеть ночные тучки, леккий ветерок приносил запах свежести. — Лягушки и сверчки сливались в один неопределенной, однообразной ночной звук. Небосклон был чист и засеян звездами. — Я люблю всматриваться ночью в покрытой звездами небосклон; можно рассмотреть за большими ясными звездами маленькия, сливающияся в белые места. Рассмотришь, любуешься ими, и вдруг опять все скроется, кажется — звезды стали ближе. — Мне нравится этот обман зрения.

Не знаю, как мечтают другие, сколько я не слыхал и не читал, то совсем не так, как я. — Говорят, что смотря на красивую природу, приходят мысли о величии Бога, о ничтожности человека; влюбленные видят в воде образ возлюбленной. Другие говорят, что горы, казалось, говорили тото, а листочки тото, а деревья звали тудато. — Как может придти такая мысль? Надо стараться, чтобы вбить в голову такую нелепицу. Чем больше я живу, тем более мирюсь с различными натянутостями (affectation) в жизни, разговоре и т. д.; но к этой натянутости, несмотря на все мои усилия, [привыкнуть] не могу. — Когда я занимаюсь тем, что называют мечтать, я никогда не могу найти в голове моей ни одной путной мысли; напротив, все мысли, которые перебегают в моем воображении, всегда самые пошлые — такие, на которых не может остановиться внимание. И когда попадешь на такую мысль, которая ведет за собою ряд других, то это приятное положение моральной лени, — которая составляет мое мечтание, исчезает, и я начинаю думать. —

Не знаю, каким ходом забрели в мое гуляющее воображение воспоминания о ночах Цыганёрства. Катины песни, глаза, улыбки, груди и нежные слова еще свежи в моей памяти, зачем их выписывать; ведь я хочу рассказать историю совсем не про то. — Я замечаю, что у меня дурная привычка к отступлениям; и имянно, что эта привычка, а не обильность мыслей, как я прежде думал, часто мешают мне писать и заставляют меня встать от письменного стола и задуматься совсем о другом, чем то, что я писал. Пагубная привычка. Несмотря на огромный талант рассказывать и умно болтать моего любимого писателя Стерна, отступления тяжелы даже и у него. — Кто водился с Цыганами, тот не может не иметь привычки напевать Цыганския песни, дурно ли, хорошо ли, но всегда это доставляет удовольствие; потому что живо напоминает. — Одна характеристическая черта воспроизводит для нас много воспоминаний о случаях, связанных с этой чертою. В Цыганском пеньи эту черту определить трудно; она состоит в выговоре слов, в особом роде украшений (фиоритур) и ударений. —

Я пел у окна одну, хотя не из любимых моих песен — Скажи зачем, — но песню, которую говорила мне Катя, сидя у меня на коленях в тот самый вечер, когда она рассказывала мне, что она меня любит и что оказывает расположение другим только потому, что хор того требует, но что никому не позволяет, кроме меня, вольнос[тей[, которые должны быть закрыты завесою скромности. — Я в этот вечер от души верил во всю ее пронырливую Цыганскую болтовню, был хорошо расположен, никакой гость не расстроил меня. За то и вечер и песню эту люблю. — Я пел с большим одушевлением, застенчивость не сдерживала моего голоса и не путала переходов, я с большим удовольствием слушал самого себя. Тщеславие, как всегда, прокралось в мою душу, и я думал: «Мне очень приятно себя слушать, но еще приятнее, должно-быть, слушать меня посторонним»; я даже завидовал их удовольствию, котораго я лишен был, как вдруг, переводя дух и прислушиваясь к звукам ночи, чтобы еще с большим чувством пропеть следующий куплет, я услыхал шорох под своим окошком. — «Кто тут?» — Это я-с, — отвечал мне голос, которого я не узнал, несмотря на уверенность его, что ответ этот был совершенно удовлетворителен. — Кто я? — спросил [я], раздосадованный тем, что расстроено мое мечтание и пение каким то профаном. — «Я домой шел-с, да остановился, слушал». — «А, Марка?» — Так точно-с. — Это вы, кажется, Ваше Сиятельство, изволите Калмыцкия песни петь? — «Какие Калмыцкия песни?» — Да я слышал, — продолжал он, не замечая моего огорчения и обиды, — что голос схож с ихними рейладами. — «Да, калмыцкия». — Нужно было этому хромому Марке глупым своим разговором испортить мое удовольствие; теперь уж кончено, я не мог продолжать ни мечтать, ни петь. Сейчас пришла мне мысль, что я пою очень дурно, что смех, кот[орый] я слышал на соседнем дворе, — был произведен моим пением. Я очнулся под неприятным впечатлением. Заниматься я тоже немог, спать мне нехотелось; притом же Марка, как видно было, был в хорошем расположении духа и был совершенно невинным орудием разочарования. Я изъявил ему свое удивление, что он еще не спит, он сказал мне весьма вычурными и непонятными словами, что у него бессонница. У нас завелся разговор. — Узнав, что не хочу спать, он попросил позволения взойдти ко мне, на что я согласился, и Марка уселся с своими костылями против моей постели.

Личность Марки, которого зовут однако Лукою, так интересна и такая типическая козачья личность, что ею стоит заняться. — Мой хозяин, старик Ермоловских времен, казак, плут и шутник Япишка, назвал его Маркой на том основании, что, как он говорить, есть три Апостола: Лука, Марка и Никита Мученик; и что один, что другой, все равно. — Поэтому Лукашку он прозвал Маркой, и пошло по всей станице ему название: Марка. —

Марка человек лет 25, маленькой ростом и убогой; у него одна нога несоответственно мала сравнительно с туловищем, а другая несоответетвенно мала и крива сравнительно с первой ногой; несмотря на это, или скорее по этому, он ходит довольно скоро, чтобы не потерять равновесие, с костылями и даже без костылей, опираясь одной ногою почти на половину ступни, а другою на самую ципочку. Когда он сидит, вы скажете, что это среднего роста мущина и хорошо сложенный. — Замечательно, что ноги у него всегда достают до пола, на каком бы высоком стуле он не сидел. — Эта особенность в его посадке всегда поражала меня; сначала я приписывал это способности вытягивания ног; но изучив подробно, я нашел причину в необыкновенной гибкости спинного хребта и способности задней части принимать всевозможный формы. — Спереди каэалось, что он не сидит на стуле, а только прислоняется и выгибается, чтобы закинуть руку за спинку стула (эта его любимая поза); но обойдя сзади, я, к удивлению моему, нашел, что он совершенно удовлетворяет требованиям положения сидящего. — Лицо у него некрасивое; маленькая, показацки гладко остриженная голова, довольно крутой умной лоб, из под которого выглядывают плутовские, серые, не лишенные огня глаза, нос, загнутый концом вниз, выдавшияся толстые губы и обросший козлиной рыженькой бородкой подбородок — вот отдельно черты его лица. Общее же выражение всего лица: веселость, самодовольство, ум и робость. — Морально описать я его не могу, но сколько он выразился в следующем разговоре — передам. — Еще прежде у нас с ним бывали отношения и разговоры. — В тот же самый день он пришел ко мне, когда я укладывал вещи для завтрашней поездки. У меня сидел Япишка, которого он боится, весьма справедливо полагая, что Япишка будет завидовать всему тому, что я дам Марке. Марку я выбрал своим учителем по кумыцки. — У меня до вас, Ваше Сiя[тельство], можно сказать (он любит употреблять это вставочное предложение), будет просьбица. — Что такое? — После позвольте сказать; а впрочем,— сказал он, одумавшись и теперь улыбаясь взглянув на Япишку, — ежели бы карандашик и бумажка, я мог [бы] письменно.... — Я ему показал все нужное для письма на столе; он взял бумажку, сложил ноги и костыли в какую-то одну неопределенную кучу, уселея на полу, нагнул голову на бок, мусолил беспрестанно карандаш, улыбался и с большим трудом выводил на колене какие-то каракули; через пять минуть я получил следующее послание, разумеется криво и кругло написанное, которое он подал мне и, обратившись к Япишке, сказал, — Вот, Дядя, тут сидишь, да не знаешь, что писано. — Да, грамотей! — отвечал тот насмешливо. — «Осмелюсь просить Вас, В[аше] С[iятельство], что ежели милость ваша будет, т. е. насчет дорожного самовара, и вперед готов вам служить, ежели он старенькой и к надобности не потребуется». — Улыбку, с которой я ему сказал: «хорошо, возьми», он верно принял за одобрительную его литературному таланту; потому что ответил тоюже самодовольною и хитрою улыбкой, с кот[орой] и прежде обращался к Япишке. — Вот и все. Ночью же разговор у нас завязался следующий. — Вы еще отдыхать не изволите? — Нет, не спится; а ты где был? — Тоже признаться сказать, спать не хотелось — по станице прогулялся, зашел кой куда, да вот и домой шел. — Надо заметить, что я имел, позвав его [къ] себе и начав разговор, тайную цель — может ли он быть моим Меркурием и возьмется ли за это дело, которое, хотя я и знал, что он очень любит, не мог назвать прямо по имени. У меня есть та особенность, что вещи, которые я делаю не увлекаясь, а обдуманно, я все таки не могу решиться назвать по имени и прямо приступить к ним. — В его же разговоре есть та особенность, что у него их два: один обыкновенный, который он употребляет в случаях не представляющих ничего особенного и особенного приятного; при такого рода обстоятельствах он держит себя очень просто и прилично; — ежели же речь коснется чего нибудь выходящего из колеи его привычек, то он начинает говорить вычурными и непонятными, не столько словами, сколько периодами; при этом даже и наружность его совершенно изменяется: глаза получают необыкновенный блеск, нетвердая улыбка искривляет уста, приходит всем телом в движение и сам не свой. Разговор и рассказ Марки очень забавен, особенно его ходатайство для K. Л., который б[ылъ] к нему «очень привержен» и который, добившись желаемой цели, по слабости здоровья не мог воспользоваться трудами Марки. —

— Шлялся, болтал, здоров. —

Поехал в Кисловодск, выкупался в Нардз[анѣ], обедал, спал и гулял до вечера. На др[угой] день, 10 купался 2 раза и вечером играл в преферанс. Мне слишком большое удовольствие доставило выиграть 8 р. сер. Это нехорошо.

Я писал утро, вечером поехал к ним. они сбирались в баню. Мы с В[алерiей] говорили о женитьбе, она не глупа и необыкновенно добра.

Целый день болтовня и чувство разочарованья в счастьи, которое я ожидал. — За обедом желчный спор С[ережи] с М[ашей]. —

Gramon. Ездок. —

Землянки. Тоска — усталость. Молокан передал письмо. Заботится о том, чтобы не было гоненья. «На твоей воле — перейди. Как было, не хочется. По строке-то оно — так, да вишь-то — жалко своего-то». Еремей Ив[анович] ночью приехали. Уж я и хлебы поставила и замесила, и посадила. Не знаю, каковы выйдут. Всё нужда. Красивая, широкая, сильная старуха с усталыми большими черными глазами.

Работник базарного всё рассказывал про хозяв. Ведут себя по благородному: в обед встают. Ни одна стряпка не угодит. К чужим милостива, а к своим не может сердце удержать. Дал 2 яблока. Отживу да и сойду. — Наемка. Ошалел, нанимал татарченка.

Вечером пошли провожать Лизу. Темно. С верху кибитки свет, мы думали звезда далеко. Азис шайтанов не боится.

«Когда мой не хорош. Целый день торговался». — Лиза, за ней по тропочке. Азис босиком, распояской. Навстречу огни красные, брызги огня высоко. Это Исам шаман со свечкой в розовой рубахе распояской, на бугре. Это ты, Лиза? С кем ты? А! Азис. Увидала, застыдилась. Азису показал шатры катык сирчат бузит.

Утро читал. В обед поехал пахать и пахал до поздней ночи. Очень устал.

Утро с Стр[аховым] и Стах[овичем]. Проводил их и стал писать предисловие. Пошел ходить. Пришел Руг[ин] и Рощин. Мне тяжело. Не мог ходить. После обеда пришел еще Пастухов. Разговоры с ним. Алехин нехорошо определяется. Всё слава людская. Наших никого нет, поехали говеть с малышами. Я молюсь, но не в духе. Но молюсь, слава Богу. Пошли рубить колья. Проводил Рахманова. Написал длинное письмо Черткову и Новоселову. Думал:

Доказательство того, что любовь есть сама жизнь — Бог и что если освободиться от соблазнов, то любовь забьет ключом, в том, что когда, хотя мысленно, освободишься от соблазнов — и придешь в состояние любви, то в воображении прощаешь и любить одинаково без малейшей разницы лютейшего врага, немного неприятного и самого симпатичного человека.

К О[тцу] С[ергию]. Описать новое состояние счастия — свободы, твердости человека, потерявшего всё и не могущего упереться ни на что, кроме Бога. Он узнает впервые твердость этой опоры.

Теперь 7часов, пойду порубить колья. Соня, застав Р[угина], пришла в волнение. Чтобы избавить ее, я хотел сказать, но до сих пор не решился. —

Утром писал предисловие. Тяготился ужасно гостями. Рощин рассказывал про неуспех Бирюк[ова] в общине. Они, очевидно, враждебны ко всем, кроме [как к] своим. И между собой перессорились. Так иду рубить.

Давно не писал. Дня четыре б[ылъ] нездоров. Все не работается, но думается хорошо. Составляю дня четыре новый календарь. Вчера приехала Таня из Пирогова, и, как всегда, смерть застает неготовым, заставляет все внимательнее и внимательнее вникать в жизнь и смерть. Записать надо следующее:

1) Пустяки: суеверия, гадания привлекают нас тем, что есть возможность найти вне себя поддержку энергии: хорошее предзнаменование — и бодрее делаешь, а потому и лучше.

2) Сознание в себе Бога не допускает бездеятельности: зовет, требует проявления, требует общения с божественным и освѣщенi[я] небожественного — борьбы, труда.

3) (Очень важное к статье: Новая жизнь.) Насилие, власть, деспотизм были неизбежны при отсутствии общения. Общение — дороги, пар, электрич[ество] делают насилие ненужным. Оно держится только по инерции.

4) Говорят о воле Бога в смысле цѣл[и] Бога. Цели не может быть у Бога. У Него все достигнуто. Так что мотив его деятельности может быть только один: любовь.

5) Главная причина раздѣленi[я] и несогласия людей в том, что одни считают жизнью наблюдаемое, другие сознаваемое. Делать выводы из наблюдаемого есть дело науки; делать выводы из сознаваемого — дело религии, учения о поведении.

6) Страх смерти тем больше, чем хуже жизнь, и наоборот. При совсем дурной жизни страх смерти ужасен, при совсем хорошей его нет. По страху смерти можно мерять доброту жизни человека. Я не говорю о людях, к[оторые] говорят, что не боятся смерти, п[отому], ч[то] даже не умеют думать о ней.

7) Так что суеверное учение о награде раем и наказании адом за гробом имеет твердое основание. Только поставьте на место рая награду бесстрашия и на место ада наказание ужаса, и будет правда. Так справедливо замечание, кажется, Торо, что в суевѣрія[хъ] содержится часто более истины, чем в самой строгой науке.

Был в Пирогове. Два или три дня чувствовал себя особенно слабым, но после 3 -х дней стало работаться, и почти кончил Коньц Века. Было очень хорошо в уединении и у Маши. — Вернулся 7-го, и здесь было хорошо. Вчера нагрешил, раздражился о сочинениях — печатан[iи] их. Разумеется, я кругом виноват. Хорошо ли, дурно это, но всегда после такого греха: разрыва любовной связи точно рана болит. Спрашивал себя: что значит эта боль? И не мог найти другого ответа, как только то, что открывается (посредством времени) сущность своего существа. Считаешь его лучшим, чем оно есть.

Странное испытываю я теперь в хорошия минуты ощущение понимания смысла жизни, такого ясного, что становится жутко. Надо попытаться выразить. Записать:

1) Различие между мущиной и женщиной: у мущины похоть всегда, но такая, что можно ее удержать. У женщины временами — неудержимая. — (Рассказ (В.)).

2) Какая явная нелепость — насилием уничтожать насилие.

Рассказ: подмененный ребенок.

Вчерашний день пропустил, а он б[ыл] интересный. Утром ничего особенного не делал. Гулял, но немного, б[ыл] слаб. Перед обедом привезли Гусева. И я не мог удержаться от смеха, как допускали к нему Сашу, Душана и М[арью] А[лександровну] по одиночке. Он оч[ень] взволнован, но хорошо. Нынче с утра пришел Засосов, крестьянин, ездивший к духоб[орам] и теперь отказывающийся от воинской повинности. Оч[ень] мне полюбился. Помоги ему Бог (в нем). Я ничего не писал, кроме письма, продиктованного Саше. Было одно письмо грубо ругательное. С точки зрения распространения истины ― радостно, а просто по душе грустно, ― за что и зачем ненавидят. Записать:

1) Оч[ень] важное и старое, но в первый раз ясно понятое: то, что для того, чтобы жизнь б[ыла] радостна (чем она должна быть), надо (точно, не на словах, а на деле) полагать свои цели не в себе, Льве, а в делах любви, и дела любви все всегда вне меня в других. Я в первый раз понял, что это можно. Буду учиться.

2) Вся наша жизнь, все интересы нашей жизни в предметах, находящихся известное время в известных состояниях. Сами же предметы различны по занимаемым ими в пространстве местам, а пространство бесконечно, и потому все предметы равны, т. е. ничто по отношению к бесконечно[сти] пространства, а/∞. То же и с временными состояниями предметов, они все ничто по отношению бесконечности времени. Так что то, что понимаем как бесконечность и называем бесконечностью, есть ничто иное, как только признак иллюзорности, недействительности всего вещественного и личного в нашей жизни.

(Обе важны, особенно первая.)

Лежу в постели, нездоровится. Прекрасные воспоминания Черткова. Саша проводила Гусева в Туле.

Оч[ень] слаб. Рано встал. Ходил с трудом. Хорошо записал кое что. Письма. Ездил приятно с Душаном. С[офья] А[ндреевна] упала. Ночь не спала. Но спокойна. Вечером были солдаты — Евреи три и один политический — хохол. Впечатление ненужное и скорее неприятное.

1) Как легко простить кающагося, смиренного и как трудно потушить в себе rancune, недоброжелательство к оскорбившему, самоуверенному, самодовольному! А таких то и важно выучиться прощать.

В первый раз вчера, когда писал письмо солдату, почувствовал весь грех этого ужас[наго] дела. (Не то).

2) Любовь есть сознание себя проявлением Всего — единство себя и Всего — Любовь к Б[огу] и ближним.

3) Стоит только сознать себя смиренным и тотчас же перестаешь быть им.

Все также тяжело и нездоровится. Хорошо чувствовать себя виноват[ымъ], и я чувствую.

Помоги мне Отец, начало жизни, дух всемирный, источник, нача[ло] жизни, помоги, хоть последние дни, часы моей жизни здесь жить только перед Тобой, служа только Тебе. —

В 1-ый раз вчера, когда писал письмо Гале почувствовал свою виноватость во всем и естественн[ое] желание — просить прощение и сейчас, думая об это[мъ], почувствовал «радость совершенную». Как просто, как легко, как освобождает от славы людской, как облегчает отношения с людьми. Ах, если бы это не б[ыло] самообман и удержалось бы.