1 сентября

2 раза на ученьи, охотился, убил бекаса, ничего не делал, но думал хорошо. —

Проводил Н[иколиньку], Д[розд]ова и оп [ять] ничего не делал и хотел ехать к девкам и играть.

Погода гадкая, снег. Диктовал и написал Юн[ость], с удовольствием до слез. Целый день дома. —

— Встал в 9, разломан и горло болит. Читал Козлова и «думы» хорошо. Удаль форсирована, вот его большой недостаток. Целый день шлялся с детьми и ничего не делал. Ездила Маш[инька] на бал к своим мужикам, и я поехал с детьми. Стыдно, больно. —

Утро работал — вяло. Голова болела гимороидально. К Рахман[инову]. Всю желчь поднял. Не пропущена 1-ая статья. Надо вдвое работать новую. Был у Перфил[ьевых]. И их больше люблю, чем прежде. О С[оне] спокойнее.

Встал поздно, почитал Michelet. Геркулес — обоготворение труда, подвига. — Разговор с Таней о том, что женщины никогда или редко любят — т. е. отдают свое миросозерцание любимому человеку. Они всегда холодны. Она истинно сконфузилась, что я подсмотрел их truc.

Пошел за грибами и целый день ходил. Рыжики — пахнут еловым молоком — нежные. Пришел поздно — князь. Я шил сапоги и засиделся. Приезжали просить кольев три воза от Марьи Ивановны, и я отказал. Я стараюсь объяснить, что я хорошо сделал; но, судя по тому, как это отозвалось во мне, я сделал дурно.

Проснулся рано, несмотря на то, что поздно лег, рано проснулся и думал о Леве, о том, что я грешу, не говоря ему, мое или скорее их несчастие, что они все тугоузды, а я напротив, и мои движения они не чувствуют, а дергать не могу. — Думал: самое невыгодное (экономически, да и всячески) расположение людей такое, когда человек работает для себя одного, защищает, обеспечивает себя одного. Я думаю, что если бы так б[ыло], если бы не б[ыло] групп, хоть семьи, где люди работают для других, то люди не могли бы жить. Самое выгодное устройство (экономическ[ое] да и всякое) людей такое, при к[отором] каждый думал бы о благе всех и беззаветно отдавал бы себя служению этому благу. При таком настроении всех каждый получит наибольшую долю блага. Но этого стремления к благу всех нет в людях; напротив, каждый стремится к своему благу в ущерб другим, но это расположение так невыгодно, что при этой борьбе тотчас же ослабевают мног[ие]. И вот по самой природе вещей делается то, что один покоряет других и заставляет их служить себе, и является сам[ый] невыгодн[ый] розничн[ый], а, отчасти, совокупн[ый], более выгодный, труд людей. Но при этом совокуплении людей является неравенство и угнетение людей. И вот делаются людьми попытки уравнения (таковы попыт[ки] артели, общины) и освобождения людей (таково полит[ическое] право). Уравнение ведет всегда к невыгоде: в работе, чтобы быть равным в вознаграждении, самый лучший работник равняется с худшим, в пользовании предмета делятся так, чтобы ни [у] кого не было больше и лучше другого (дележ земли), и потому деление идет всё мельче и мельче и всем невыгоднее. Так что попытки уравнения, освобождения от угнет[ения], политич[еские] права ведут к большему возбужден[ию] и нелада[м] и освобождени[я] угнетенных остаются без успеха, а объединение, покорен[ие] всё большего и большего количества людей одному всё увеличивается. И чем больше совокупление труда, тем выгоднее труд, но тем поразительнее и возмутительнее неравенство. — Как же быть? Розничный труд невыгоден, совокупный выгоден, но неравенство и угнетение ужасны. Социалисты хотят устранить неравенство и угнетение тем, чтобы присвоить капитал народам, человечеству, так ч[то] совокупляющая единица сделается уже само человечество, но, во 1-х, не только человечество, но и народы еще не сознают необходимости этого, а до тех пор, пока это устройство не будет достоянием всего человечества, во 2-х, среди людей, стремящихся к своему благу, нет никакой возможности найти людей столь бескорыстных, кот[орые] бы управляли бы капиталами человечества, не воспользовавшись своей властью, и опять не внесли бы в мир неравенство и угнетение. Так что человечество стоит неизбежно перед дилемой, или оказаться от движения вперед, достигаемого совокупностью труда, даже пойти назад, только бы не нарушить равенства и не допустить угнетения, или смело признать, что неравенство должно быть, а также и угнетение, что где дрова рубят, щепки летят, что должны быть жертвы, что борьба есть закон человечества. И такой взгляд усваивается и поддерживается одними людьми, но всё громче и громче слышится рядом с этим протест обделенных, стоны угнетенных и голоса возмущенных во имя идеала Христа или истины и добра, к[оторый] будто официально признается нашим миром. Да всякий ребенок [знает], что самое выгодное для всех б[ыло] бы то, чтоб каждый заботился об общем деле и потому был бы обеспечен, как член общего, но так как этого нет и невозможно влезть в душу каждого и приказать это, а угодить всем тоже невозможно или бесконечно долго, то остается другое: продолжать содействовать совокупному труду, вытекающему из покорения многих немногими и, вместе с тем, скрывать перед обделенными их неравенство с счастливыми, препятствовать их нападениям и помогать, благотворить угнетенным. Так и делают, но совокупления капиталистически[е] делаются всё больше и больше, неравенство и угнетение жесточе. А рядом с этим просветление общее и неравенство и жестокость угнетения очевиднее и для угнетенных и для угнетающих. Дальнейшее движение по этому пути становится невозможны[м], и мало думающие, до конца не думающие люди предлагают воображаемые заплатки, воспитание людей в сознании необходимости совокупления для большей выгоды. Это нелепо. Если цель большая выгода, то всякий получит ее для себя большую при капиталист[ическом] устройстве и потому из эти[х] попыток ничего не выходит, кроме разговоров. — Наивыгоднейшее устройство всех получится не тогда, когда целью каждого будет стоять выгода, земное благо, оно получится только тогда, когда целью каждого будет стоять благо независимое от земного, когда каждый от сердца скажет: блаженны нищие, блаженны плачущие, гонимые. Только тогда, когда каждый не будет искать блага земного, когда будет искать духовного, всегда совпадающего с жертвой, проверяемого жертвой, только тогда получится наибольшее благо всех. — И в самом деле, хоть простой пример: живут люди; если все аккуратны, убирают, чистят за собой, то каждому нужно мало труда, чтобы соблюдать общую чистоту; но все привыкли к тому, что за ними убирают и чистят. Что ж надо делать тому, кто хочет, чтобы было чисто? Ему надо работать за всех, быть совсем в грязи. Если же он не будет делать этого и будет работать только за себя, он не достигнет своей цели. Разумеется, легче было бы велеть им всем. Да некому велеть. Остается одно — делать самому за других. В самом деле, в мире, в к[отором] все живут для себя, начать жить для других немножко нельзя, надо отдать всего себя. И этого самого и требует совесть, та, к[оторая] освящена Христом. После уясню лучше. Теперь не совсем ясно. —

Не помню, что делал днем. Вечером читал Н[иколаю] Н[иколаевичу] и Леве, к[оторый] уезжает завтра, Кр[ейцерову] Сон[ату]. На всех и больше всего на меня произвело большое впечатление: всё это очень важно и нужно. Расстроил себе Очень взволновало, лег в 2.

Это было уже записано. А толь[ко]

Пропустил один день. Записывать нечего, ни в внешнем мире, ни во внутреннем. Тут Великанов. Очень умен и согласен, но неприятен. Тут же Мих[аил] Макс[имыч], Табачная держава. Много говорит хорошего. — Утром вчера много писал, казалось хорошо. Составил конспект весь. Но нынче стал перечитывать, всё осудил и начал сначала и ничего почти не сделал. Слабость умственная. Ничего не записал, хотя было что. Получил вчера кучу писем. От Ч[ертковой] хорошее, а то от незнакомых. Одно решил, что различие яз[ыческого] ж[изнепонимания] и христ[ианского] в самом конце. Впрочем, ничего не знаю. Пусть делает со мной, что хочет, дух Божий, только бы мне не мешать ему.

Третий день боли[тъ] живот. Все это время переводил и читал для Круга Чтения и написал предисловие. Работа подвигается, но очень её много.

Записать надо:

1) По мере того, как открывается сущность жизни, т. е. что человек узнает свою безвременную, беспространственную природу, уничтожается, умаляется его матерьяльная природа, т. е. разбиваются пределы, отделяющие его от других существ (земля, и в землю пойдешь). (Здесь я что-то забыл.)

2) Нетолько люди к старости, но животные добреют. Добреют ли растения? Что делается в них, мы не знаем, но то, чем проявляются их жизни в старости, имеет свойства добра: они роняют свои плоды, семена, служат другим и перестают бороться (гниют), уступают место другим.

3) Одна из причин, по к[оторой] женщины менее разумны, чем мущины, та, что они привлекательны для мущин особенно в девическом возрасте, и мущины не исправляют, не осуждают их, а хвалят. (Пустяк[ъ].)

4) Смерть, говорят, похожа на засыпание, но это несправедливо и не верно. Мы не знаем момента засыпания, и потому сравнение с засыпаниемь ничего не объясняет. Мы знаем только пробуждение и с ним только можем сравнить смерть. Засыпание же есть момент рождения. Аналогия с пробуждением полная: Пробуждаемся или когда выспались, когда нажились, устали от жизни, или когда внешния причины (страдания) будят нас. Как сон становится слабее к времени пробуждения и нам снятся сновидения, так и жизнь все слабеет и все больше и больше сознаешь нелепость окружающей жизни. Иногда (как у меня теперь) это доходит, как при кошмаре во сне, до ужаса перед жизнью и желания проснуться.

5) Дарвина считают философом, мудрецом, открывшим важный закон. А между тем весь закон его состоит в том, что он вместо: для чего? сказал: почему? Говорили: у сѣверн[аго] животна[го] теплый мех для того, чтобы он мог жить на севере, а он говорит: у животна[го] теплый мех п[отому], ч[то] оно живет на севере. (Все, у кого не б[ыло] теплого меха, умерли.) Но ведь вопрос: для чего? если и переделан в одном случае в вопрос: почему? он не устранен. Для чего олень и собака живут на севере? П[отому] ч[то] все другие животные умерли? Но для чего эти пошли на север или явились там? Для чего вообще животные? Для чего именно такие существа, как животные? (Болит живот, и все не то.)

Не писал 6 дней. Болезнь С[они] все хуже. Нынче почувствовал особенную жалость. Но она трогательно разумна, правдива и добра. Больше ни о чем не хочу писать. Три сына: С[ережа], А[ндрюша], М[иша] здесь и две дочери: М[аша] и С[аша]. Полон дом докторов. Это тяжело: вместо преданности воле Б[ога] и настроения религиозно торжественного — мелочное, непокорное, эгоистическое. Хорошо думалось и чувствовалось. Благодарю Бога. —

Я не живу, и не живет весь мир во времени, а раскрывается неподвижный, но прежде недоступный мне мир во времени. Как легче и понятнее так! И как смерть при таком взгляде не прекращение чего-то, а полное раскрытие....

Не оставляй меня и помоги мне, Господи, исполнять волю Твою, всегда быть Тобою, в любви ко всему живому. Не оставляй меня и помоги мне.

Нынче 1 Сен. Вчера не записал. Утром ходил как всегда, кое что путное думал и записал. Письма мало интересные. Потом поехали к Матвеевым. Оч[ень] сильное впечатление контраста достойных уважения, сильных, разумных, трудящихся людей, находящихся в полной власти людей праздных, развращенных, стоящих на самой низкой степени развития — почти животных. Устал от них. Они все на границе безумия. Обед. Усталость, карты. Записать много чего, но теперь хоть одно:

1) Люди, одаренные разумом и сознанием божеств[еннаго] начала в себе, соединяющего их, вместо того, чтобы развивать в себе это начало, хотят передвигаться быстрее лошадей, оленей, летать, как птицы, и заглушают в себе то, чтò дано им для их блага, и стараются развить в себе то, чтò не дано и не нужно им. Удивительно!

Сегодня встал рано, хорошо гулял, записал молитву детям. Поправил переписку с Аншиной и сажусь, мож[етъ] б[ыть], за работу.

Немножко поработал. Написал после обеда письма Соне и Бирюкову. Приехали Мамонтовы. Еще более резко безумие богатых. А я играл с ними в карты до 11 часов и стыдно. Хочу перестать играть во всякие игры. Ложусь усталый.