12 сентября

Поправляюсь и морально очень свеж. —

Встал поздно. Окончил Ист[орiю] К[арла] И[вановича] до обеда. После обеда шлялся, б[ылъ] в Ц[еркви?], где испытал весьма тяжелое чувство, потом на бульваре ходил с Клунниковым и увел его с собой. Целый вечер пропал. Завтра утром пойду в парк, обдумаю главу Бглавуеглеца?]. Напишу ее до обеда. После обеда полежу и обдумаю главу Отр[очества] — непременно.

11, 12. Поправляюсь, вчера диктовал, нынче был Офросимов и додиктовал всё, но переделки много. Офросимов милейший старик.

В 9 вытащил детей гулять. Записал дневник и письмо Сер[ежѣ]. Маш[инька] вышла, я был зол на нее, а она добрее, лучше, Митинькиной мягкости. Ежели бы мне приобрести на нее влияние. — Поехал в тарантасе до Щелкуновки, оттуда верхом. Снег. Несмотря на то, два раза находило такое чувство радости, что благодарил Бога. Перемена хозяйств[а] состоит в том, что крестьяне на оброке, и главные статьи лес и луга для выкормки лошадей. —

Целый день шлялся и на гимнастике. Обедал в клубе. Я влюблен, как не верил, чтобы можно было любить. Я сумасшедший, я застрелюсь, ежели это так продолжится. Был у них вечер. Она прелестна во всех отношениях. А я отвратительной Дублицкой. Надо было прежде беречься. Теперь уже я не могу остановиться. Дублицкой, пускай, но я прекрасен любовью. — Да. Завтра пойду к ним утром. Были минуты, но я не пользовался ими. Я робел, надо было просто сказать. Так и хочется сейчас идти назад и сказать всё и при всех. Господи, помоги мне.

Читал Будизм — учение. Удивительно. Всё то же учение. Ошибка только в том, чтобы спастись от жизни — совсем. Будда не спасается, а спасает людей. Это он забыл. Если бы некого был[о] спасать — не б[ыло] бы жизни. Учен[ие] о том, что вопросы о вечности не даны — прелестны. Сравнен[ие] с раненным стрелою, к[оторый] не хочет лечиться прежде, чем не узнал, кто его ранил.

Рубил. Гулял с Соней по лес[у]. После обеда гулял со всеми, шил сапоги — плохо. Читал с детьми, вместо дрянного Пасынкова — Полесье. И успех.

С утра думал о брате Сергее и его хозяйстве, вспоминал свое увлечение хозяйством, даже работой с желанием кончить; думал: всякое занятие делом, имеющим определенную цель, достижение этой внешней цели есть пьянство; пьянство в том смысле, что цель внешняя никак не может быть серьезной, заправдочной целью человека. Милионы, собственность земли, камни, ленты, чины, даже ближе к человеку наряды, удобства, не могут быть целью, строго говоря это пьянство, как всякие игры. Людям всем дано только одно дело: соблюдение своей души. Искание того Ц[арства] Б[ожия], к[оторое] внутри нас и остальное всё не приложится, а само вытечет из этого искания внутреннего Ц[арства] Б[ожия]. Это искание внутр[енного] Ц[арства] Б[ожия] должно быть одно целью, подстановка под эту цель другой временной цели, какая бы она ни была высокая, хоть бы установление Ц[арства] Б[ожия] на земле, не говоря уж об излечении всех болящих и т. п., есть самое искусное дело дьявола, т. е. заблуждения. Вопрос только может быть: достигается ли всё нужное на земли, если жить только для спасения души? Испытайте и узнаете. Главное то, что и вопроса не может быть. Было бы лучше, если бы я мог двигать мускулами других людей и животных, как я хочу, но я не могу и потому всё внимание на себя. Очень, очень важно это. Надо думать об этом. Писал немного об искусстве — отступил немного от правила — поправлял из кокетства авторского. За то писал только до тех пор, пока писалось. Приехала Соня и Рачинск[ая?]. Я пилил лес в источке, Севаст[ьян], Семен и Про[кофий]. Было хорошо. Вечером отдыхал, читал и проводил Таню. Приехал Лева. Лег поздно.

Если буду жив. Всё нездоровится, и нет умств[енной] энергии. Вчера б[ыл] в бане.

Таков один, с одной стороны, ответ на вопрос о том, что делать человеку во время прохождения его в этом мире от одного несуществования к другому?

Другой, с другой стороны ответ на тот же вопрос, еще более ясный и, если можно так сказать, еще более несомненный, это то, что живу я в этом мире для блага, для блага и ни для чего иного, как только для блага. И говорит мне это уже не разум, не случайные мои рассуждения, наблюдения, а не переставая все существо во все время моей жизни. —

Ответ этот так прост и ясен, так сознается всегда и всеми, что он должен бы был [быть] принят всеми и никем никогда не оспариваем. На деле же выходит то, что ответ этот признается справедливым только детьми и самыми простодушными людьми; люди же взрослые, думавшие и наблюдавш[iе] жизнь, признают этот ответ несогласны[мъ] с разумом и наблюдением, — именно то, что люди, полагающие цель своей жизни в благе, не только не достигают его, но большей частью становятся несчастными. Что же это значит? Неужели признать, что та сила, к[отор]ая ввела меня в жизнь, к[отор]ая обусловливает мою жизнь, вложила в меня, во всех нас неистребимую, всегдашнюю потребность блага только для того, чтобы обмануть, измучить нас, заставить нас стремиться к тому, чего мы не можем достигнуть? Неужели основные начала души: разум и желание блага противоположны друг другу, исключают одно другое? Этого не может быть, — всегда отвечало и не может иначе отвечать сердце человеческое. И дѣйствительн[о], этого никогда не было, не могло и не может быть. Разум и желание блага нетолько не противоположны друг другу, не исключают одно другое, а напротив, немыслимы одно без друга[го], дополняют одно другое.

Дело в том, что они кажутся несогласимы только тогда, когда извращено понятие желанi[я] блага, приписываемого личности; извращен и разум, когда он признает возможным такое благо. Извращено понятие желания блага, когда цель этого желания представляется в благе личности. Благо это немыслимо при неизбежности нетолько смерти, разрушающей всякую возможность блага личности, но при существовании борьбы за существован[iе] во всех её видах, при существованi[и] физических страданий, болезней… И эта невозможность была бы совершенно очевидн[а], если бы обман не поддерживался извращенным разумом, к[отор]ый самым[и] разнообразными изворотами не старался бы или скрыть эту невозможность или оправдать ее. Так оправдывают эту невозможность все учения о будущей загробной жизни и вытекшия из этих религиозных учений (хотя и отрицающия их) философския учения о нравственном долге (Кант и его последователи). Также стараются скрыть эту невозможность учения эпикурейския, позитивистов и тех, к[оторые] отчаива[ются] в жизни. Скрывают эту явную невозможность блага личности, кроме рассуждений извращенного разума, еще и самые грубые и простые средства разжигания страстей и притупления, даже искусстве[нными] средствами (одурманивающими веществами) разума.

Так что кажется невозможным благо и противорѣчивы[мъ] это желание блага в человеке с его разумом только п[отому], ч[то] извращены и понятие блага и разум человеческий. Извращено желание блага тем, что основное, главное, составляющее жизнь человѣк[а] и неистребимое в нем желание блага не есть желание блага для своей телесной личности, — оно кажется только таким при неразвитом и извращенном разуме, — а есть желание блага себе, своему духовному существу, тому существу, к[отор]ое человек сознает не в одном себе, но во всем живом и особенно сильно и живо в таких же, как он, людях. Желанi[е] же блага своему духовному существу, сознаваемому человеком во всем живом, проявляется в человеке любовью. И потому истинное благо человека есть то благо, к[отор]ое он находит в любви, в том чувстве любви, к[отор]ое он сознает в себе, к[отор]ое дает ему счастье и к[отор]ое он может бесконечно увеличивать и в увеличении к[отор]аго и в пользовании к[отор]ымъ никт[о] и ничто не может ему препятствовать, в к[отор]омъ человек чувствует себя всемогущи[мъ], в к[отор]омъ сливается, соединяется с тем Началом, к[отор]ому он приписывает свое существование. Таково извращение понятия блага. Извращение же разума состоит именно в этом нетолько непонимании того, в чем истинное благо, но в признанi[и] кажущагося блага личности за настоящее благо, в признан[iи] возможности блага где-то за гробом или здесь, в этой жизни, для человѣческ[ой] личности. —

Стоит восстановить понятие истинного блага, состоящего в увеличении любви, и откинуть все те ложные рассуждения, к[отор]ым[и] разум старается скрыть безвыходное противоречие желания блага и невозможности его, для того, чтобы желание блага истинного, нетолько вложенного в душу человека, но составляющего эту душу, выражающаго[ся] любовью и не могущего встретить препятствий и не [быть] все более и более удовлетворенным, чтобы это желание блага и не было бы самым ясным и точным ответом на вопрос о том, что делать человеку во время этого прохождения от одного существования к другому, к[отор]ое мы называем жизнью. — Разум, с одной стороны, отвечает мне на этот вопрос тем, что я — работник, долженствующий исполнить в этой жизни то служение, которого хочет от меня пославший и давший мне для этого служения нужное орудие. Ответ в том, что я — работник и должен делать нужное хозяину дело. На вопрос же о том, в чем именно это дело, и зачем мне его делать? разум мой не отвечает мне. И вот тут-то, с другой стороны, я получаю самое твердое и ясное указание на то, в чем это дело и зачем мне его делать? Делать для блага, потребность к[отор]аго составляет сущность моей души.

Кто-то, что-то хочет от меня, чтобы я делал какое-то дело, пользуясь данным мне орудием разума.

Я спрашиваю: что именно и зачем мне делать? И мне отвечает неудержимое, неперестающее стремление к благу моего духовного существа, к[отор]ое выражается во мне любовью, таким свойством, в к[отор]омъ я сознаю себя нетольк[о] свободным, но всемогущим.

Казалось бы, чего же еще для того, чтобы не было никакого сомнения. Но и этого мало. Для того, кто бы всетаки усумнился в этом, готово самое убедительное доказательство: Доказательство это — опыт. Пусть только испытает человек истинность этого положения, пусть хоть на время перенесет свою жизнь из ложного искания блага для своей телесной личности в благо духовной — в увеличение в себе любви ко всему живому, к[отор]ое окружает его и с к[отор]ымъ он входит в сношение, и он тотчас всем существом своим почувствует полное освобождение от всех стеснений, страхов, главное, тяжелых, недобрых чувств, тотчас почувствует то самое душевное состояние, которого всегда желало все существо его. Мало и этого, отдавшись этому чувству, человек почувствует, что нетолько все так называемые горести, страх[и], болезни, испытываем[ые] личностью, но самая явная для разума неизбежная смерть, к[отор]ая уничтожа[етъ] все, самая смерть перестает существовать для человека, положившего свою жизнь в духовном начале, живущем во всем и сознаваемом им любовью.

2) Если человек знает или думает, что знает, что ему делать для того, чтобы ему и всем людям было хорош[о], лучше всего жить, то это, чтò он знает, или думает, что знает, и есть вера.

3) Есть доля правды в том, что жизнь моя, моя духовная жизнь остается в тех людях, к[отор]ымъ она нужна была. Может быть, я есмь то, что осталось в других существах от духовной жизни какого-нибудь существа. И то существо было тоже соединение духовных начал других существ, и те также. (Чепуха.)

4) То, что y NN такая жена, нужно было именно для него. А то бы он возгордился своей святостью.

5) Сказать NN, чтобы не увлекался мною. Во мне и теперь и гадости, и глупости, и хитрости без конца.

6) Сейчас в первый раз почувствовал полную свободу от мнения о себе людей. И какая радость, спокойствие и сила! Помоги Бог удержать.

Все это от Саш[инаго] почерка писал сегодня, 12 Сент. 1907. Я. П.

Спал мало. В постел[и] думал, записывал. Очень духовно бодро себя чувствую. Давно не испытывал такого.

Хорошо спал. Встал бодро, на душе оч[ень] твердо, хорошо. Ничего не хочется писать. И не стал писать. Читал, пасьянсы и написал два письма. Посетитель из Р[усск]их В[едом]остей, Беленьк[ий], Молочников. Всё идет напряженная внутр[енняя] работа. Ездил верхом с Ч[ертковым]. Вечером пришли Вязёмские крестьяне. Старший оч[ень] умный. Хорошо говорил о том, что недовольство в темном народе страшное. Царь и мужики, а остальное всё стереть с лица земли.

1) К заблуждающимся не трудно вызвать в себе жалость, но трудность в том, ч[то] заблуждающиеся вместе с тем всегда и самодовольно уверенны. Вот эту-то отталкивающую самоуверенность надо выучиться переносить так, чтобы она не мешала жалости, т. е. любви. Но как? Where is a will is a way. Надо употреблять всё то же одно для всего хорошего, единств[енное] и всегда могущественн[ое] средство всё то же — любовь.

С[офья] А[ндреевна] уехала со слезами. Вызывала на разговоры, я уклонился. Никого не взяла с собой. Я оч[ень], оч[ень] устал. Вечером читал. Беспокоюсь о ней.

С[офья] А[ндреевна] после страшных сцен уехала. Понемногу успокаиваюсь.