13 сентября

Утром б[ыла] тоска страшная, после обеда ходил, б[ылъ] у Буковского, у Клунникова, поймал отвратительную] девку. Потом пришла мысль З[аписокъ] М[аркера], удивительно хорошо. Писал, ходил смотреть Собр[анiе] и опять писал 3 [аписки] М[аркера]. Мне кажется, что теперь только я пишу по вдохновению, от этого хорошо.—

Поправлял Юность. — Опять гораздо хуже. Кажется, я умру.

Не нашел лисиц в Лопуховке, но затравил 3 -х. Вечером приехал в Ефр[емовъ], 10 р. за комнату. — Ничего не делал.

Ничего не было. Хотя и Сережа приехал. Каждый день я думаю, что нельзя больше страдать и вместе быть счастливым, и каждый день я становлюсь безумнее. Опять вышел с тоской, раскаянием и счастьем в душе. Завтра пойду, как встану, и всё скажу или застрелюсь.

Опять прошло больше недели, и я не писал. Нынче был эксес... Мне стыдно. Утром девочки пришли делать задачи. Было очень весело. Потом читал Некрасова, чтоб читать детям. Пошел гулять со всем народом. Зашел к Федоту. Он — умирающий изнурительной болезнью — ест огурцы и грибы. Нельзя так жить.

Заснул после обеда. Читал с детьми Некрасова, Щедрина и Тургенева Полесье. Всё прекрасно. Приехал Леля, веселый. Письмо от Черткова и Маликова.

Опять поправлял об искусстве. Очень мало писал. Пошел пилить с пьяным Конст[антином], вел себя хорошо, строго, но любовно. Вчера еще начал шить сапоги. Вечером отдыхал. С трудом боролся с дьяволом, подавляя его искушение злобы на С[оню], к[оторая] враждебно страдальчески расположена. Успокаивает больше всего сознание того, что я должен поступить по Божьи так, как поступает Б[ог]. Он не сердится, не огорчается и не ослабевает, а всё тот же добрый, радостный и всемогущий. Таков должен быть и я. Написал Страхову и Майнову об языке эсперанто. Хорошее дело. Написал Поше и от него получил письмо. Маша меня просила написать ему. Она всё живая. Оживает Маша Кузм[инская]. Я люблю и ее. Вечер шахматы и чтение.

Утром б[ыл] на деревне. Фекла напевает похвалы, те выпрашивают. Срубил с М[ашей], очень устал. Сел писать письмо и опять не кончил. Читал Coleridg’a. Приехал Зинов[ьев]. После обеда пошел с ним до моста. — Болит живот, изжога и унылость непреодолимая.

Встал рано, пошел пилить и рубить с М[ашей]. Очень устал. Дома сел б[ыло] и тотчас же опять созн[ал] свое бессилие. Грустно, и грустно, что грустно. Если бы помнил: смирение, покорность и любовь, не было бы грустно. Болело под ложечкой всё утро. Читал Coler[idg’a]. Очень симпатичный мне писатель — точный, ясный, но к сожалению робкий — англичанин — англиканск[ая] церковь и искупление. Не может. Нынче письмо из Америки с вырезка[ми] из газет — interview — текерск[ого] епископа, презрительно ругательн[ые] отзывы обо мне, и я так нынче плох, что мне стало больно.

Вчера подумал о том, что война (все говорят о посылке войск на Прус[скую] границу и о войне) не так страшна тем, что драться будут или звери кровожадные или стадные животные и что если они перебьют друг друга, то меньше их останется — и сказал это. Как на меня напали! А это так. Точно выражаясь, надо сказать так: люди, к несчастию, только опытом познают — и потому опыт бедственности войны им нужен. Это раз. А другое то, что людей, стоящих на той степени, на кот[орой] могут убивать друг друга по приказанию кого-то, не так жалко, как было бы жалко разумных людей. Это утешение. —

Вчера б[ыл] у меня юноша Рутченко, друг Долнера. Он едет к Алехину. Я поговорил с ним и проводил. Он строг к Д[олнеру]. —

Вчера думал: иду по деревне и смотрю — копают разные мужики. — Каждый для себя картофельную яму, и каждый для себя кроет, и мн[огое] др[угое] подобное. Сколько лишней работы! Что если бы всё это делать вместе и делить. Казалось бы, не трудно: пчелы и муравьи, бобры делают же это. А очень трудно. Очень далеко до этого человеку, именно п[отому], ч[то] он разумное, сознательное существо. Человеку приходится делать сознательно то, что животные делают бессознательно. Человеку прежде еще общины пчелиной и мур[авьиной] надо сознательно дойти до скота, от к[оторого] он еще так далек: не драться (воевать) из-за вздоров, не обжираться, не блудить, а потом уж придется сознательно доходить до пчел и муравьев, как это начинают в общинах. Сначала семья, потом община, потом государство, потом человечество, потом всё живое, потом весь мир, как Бог. —

2) Вчера разговаривал с Р[утченко], к[оторый] рассказывал, что они спорили с Долнер[ом] о награде за добро. Д[олнер] будто бы утверждал, что за страдание должна быть награда, а Р[утченко] напомнил о работниках в винограднике. Мне пришло в голову, что награды уж потому не может быть, что нет перерыва в жизни (смерть перерывает для тех, к[оторые] остаются, но не для умирающих), нет времени для расчет[а], когда можно наградить или казнить.

Нынче целый день делал пасьянсы и молился. Нездоровит[ся] — слабость. Теперь 11-й час. Пойду наверх. —

Всё здоров, поздно встал. Думал о том, что сказать учителям. Но ничего не думалось ни об этом, ни о чем-либо другом. И целое утро ничего не писал. Вышел, и много народа: Димочка, Саламатин старик с сыном, потом дамы с мущиной хотели руку целовать. Потом кинематограф Ч[ерткова] с Тапселем, потом целая масса народа: Соня Илютина, музыканты, Голд[енвейзер] с женой, Сибор, Могилевский, Тищенко, и еще и еще неизвестные. Соня повредила ногу, и оч[ень] болит. Дома угощенье крестьянам, человек 200. Чертков suffit à tout...... (для него). Потом еще народы. Обедали. Письма мало интересные. Не успел заснуть до обеда. Играли трио Аренск[ого], Бетх[овена], Гайдена превосходно. Записать одно:

1) Помнить о Боге и забывать о себе — это значит: помнить о Боге в себе, о своей божественности, безличности и забывать о своей телесности, о своей личности.

Слаб сердцем. Ходил и почти ничего не записал. Думал о Гроте. Нельзя написать того, чтò думаю. Ездил с Душаном верхом. Холодный ветер. Хорошее письмо от Гусева. Глупое от Ададур[ова]. Отвечал. Ложусь спать, усталый. Е sempre bene.