8 сентября

Здоровье все хуже, но духом бодрее. —

Переход до — чорт его знает как. Здоровье и расположение духа хорошо. — Непринужденность и скромность, к котор[ымъ] я стараюсь приучить себя, начинают оказывать на меня свое благое влияние — мне легко. Важнее всего для меня исправление от лени, раздражительности и безхарактерности.

Воскресенье. Послал по мужикам. Юхван 55 лет. Все испуганно на меня смотрели, а добрые. Макарыче[въ] рассказывал про воровство и клятвопреступление брата. Обедал один. Поехал верхом. Гимбудт мошенничает. Пописал немного и хотелось писать. Послал ответ Колбасину. Читал полученные письма Гоголя. Он просто был дрянь человек. Ужасная дрянь.

Утром Ауербах с статьей жены. Вас[инька], Суворин. Саша Б[ерс]. Пошел-таки к Б[ерсам] к обеду. А[ндрей] Е[встафьевич] в своей комнате, как будто я что украл, Таничка серьезно строга. С[оня] отворила, как будто похудела. Ничего нет в ней для меня того, что всегда было и есть в других — условно поэтического и привлекательного, а неотразимо тянет. (С Сашей зашел в деревню — девка крестьянская кокетка, увы, заинтересовало.) Л[иза] как будто спокойно владеет мной. Боже мой! Как бы она была красиво несчастлива, ежели бы была моей женой. Вечером она долго не давала мне нот. Во мне всё кипело. С[оня] напустила на себя Берсеин татьянин, и это мне казалось обнадеживающим признаком. Ночью гуляли. —

Кажется, немного поработа[л].

С[оня] больна горлом, и я очень слаб. Целый день читаю Howels Silas. Недурно. Ничего путного не думал. Но не зол и, кажется, не грешу прот[ив] людей, так что можно и больному жить.

Теперь 7-й час. Немного лучше. Пробыл тем же смирным больным до вечера.

Спал лучше.

Пропустил один день. 8 Сент. 94. Я. П. вечер. Вчера очень мало писал, но много думал. Всё начал с начала. После завтрака рубил с Давыдовым, вечером читал. Приехала Маша. Всё хорошо, но она скучная. Нынче утро всё только читал и не садился за стол, ездил с девочками верхом в Овеянниково, утром с мужиками писал условие — кое-как. Я мало спал и потому ничего не писал. Вечером хорошо, ясно думал о том, что жить можно только дурно — похотями, и хорошо — только одним: добротой, желанием, усилием быть добрее и добрее.

Думал еще: то, что только с сильными, идеальными стремлениями люди могут низко падать нравственно. Только птица с крыльями может стремглав броситься вниз с дерева или крыши. Сознание силы подъема духовного — крыльев.

Веселый праздник. Я не здоров, — кашель и насморк очень сильный. Утром приехали Маша и мальчики. У меня жил в комнате Черт[ков]. Он всё возится с землей. Получил письмо от Меншикова, показавшее его полное разномыслие со мной. И еще хорошее, милое письмо Сопоцько. Сел за письма: написал письмо Меншикову и поправил письмо поляку. Ни хорошо, ни дурно ни то, ни другое. Потом приехал Поша. Читал свою статью о гонениях. Очень хорошо. Надо написать предисловие. Просмотрел прежнюю статью — она не годится. Теперь 9 час[ов]. Что-то думал и забыл.

Пропустил день. Нынче 8 Сен. Здоровье лучше. Написал письма и о Боге и о вечной жизни. Записать надо:

1) Кто не знает того, как одно чувство поверяет другое: я сижу и вижу ящик, подвигаюсь и различаю, что это не ящик, а колпак с лампы и стена; заплетенные пальцы чувствуют два шарика; зеркало; слы[шу] колокольчики, а это индюшки; чую запах нечистоты, а это яйца и т. д. Зрение, слух, обоняние, осязание, вкус — все обманывает, и обман обличает[ся] переменой положений, или повѣрк[ой] другого чувства. Стало быть все, что мы считаем существующим, таким, каким мы его признаем, с перемѣно[й] положений, с прибавлением новых чувств, с изменением их, может быть совсем иным. В этой жизни мы скоро, в продолжение наш[ей] жизни, исправляем ошибки чувств. Но не будет ли новая жизнь, с изменением положений и чувств, исправлением всего заблуждения этой жизни.

Вообще все, что мы знаем, мы знаем (кроме себя, своего духовного я) не непосредственно, а по впечатлениям чувств.

Впечатления же чувств, начиная от самых низших, могут быть более и болѣ[е] совершенные, но и самые совершенные никогда не дадут полного знания и потому всегда могут быть более и более совершенны.

2) То, что мы не знаем вещей сами[хъ] в себе (кроме своего духовного я), ник[акъ] не доказывает того, что кроме нас ничего нет, и что мы нич[его] не можем знать. Другие существа, другие отделенные от Всего сущности существуют также как и мы; мы знаем это, соприкасаясь с ними, знаем по показанию наших чувств и по тому, что они тоже чтò мы.

3) Поразительна непредвиденность людей, когда мы едим из жадно[сти] вредн[ое], зная, что будем страдать, поразительна и непредвиденность проматывающих именье, но также удивительна непредвиденность людей, не думающих о смерти и потому не думающих о жизни.

Вчера ночью много потерял крови. Сначала б[ыло] дурно, но спал хорошо и совсем бодр. Ходил гулять. Соня приезжает в 2 часа, чему оч[ень] рад. Поправил, кажется, окончательно письмо польке. Хочется записать то, что думал о вчерашнем разговоре с Ч[ертковым], а именно:

Посмотрел в дневнике и нашел всё это сказанным в 12 Августа (3-е) и 25 Авг[уста] (4).

Написал письмо Гусеву и сейчас напишу Лам[анскому] и даме в Пермь.

Мало работал. Слушали музыку. Пришло много народа: трое молодых крестьян, один евангелик, как всегда, упорный. Я беседовал с ними приятно. Потом еще молодой крестьянин оч[ень] серьезный. Вечером я прочел Калачеву крест[ьянское] управл[ение?], и нашим «Польск[ой] женщине» и расск[аз] Чехова. Было приятно, и плохого не делал: вспомнил и об осуждении, и о том, чтоб не заботиться о мнении людском. Записать:

1) О любви всегда надо помнить, que c’est à prendre ou à laisser. Если признавать благость, необходимость любви, то надо признавать любовь всю, не отвлекая от нее (от любви христианской) главного ее признака: любви к оскорбляющ[им], к врагам — непротивления. А то мы говорим о благости, прелести деятельной, умиленной любви, а не соблюдаем главного, первого требования любви отрицательной — неделания того, что противно любви.

2) Есть 4 разряда работников Божиих, т. е. 4 способа исполнять дело жизни, подобно тому, как могут быть 4 разряда работников у хозяина: 1-й разряд это такие работники, к[отор]ые придумывают средства угождения хозяину помимо работы и потому позволяют себе не исполнять назначенную работу — это всякие религиозные учения с догматами веры в искупление, таинства, молитвы и т. п. Второй разряд это такие работники, к[отор]ые вместо того, чтобы работать, все свои силы кладут на то, чтобы точить, чистить, беречь орудия работы, и потому все меньше и меньше работают и п[отому], ч[то] заняты уходом за орудиями, и п[отому], ч[то] боятся испортить их. Это те люди, к[оторые] вместо того, чтобы тратить свои телесные силы на дело Божие, заботятся о своем теле, чтобы как можно сохранить его. Третий разряд это те работники, к[отор]ые не знают и не хотят знать хозяина и того дела, какое им приказано, а делают то дело, к[отор]ое они сами своим умом себе придумали и считают самым для себя важным. Это люди, не признающие нравственно обязательного начала — Бога и потому придумывающие себе всякие чуждые делу божию занятия: государственные, ученые, так наз[ываемые] культурные. Четвертый разряд это те, к[оторые] все силы своей души и тела покладают на исполнение дела Божия: увеличение в себе — а этим самым и в других — сознания Бога — любви, проявляемой в делах, словах, мыслях.

3) Живо почувствовал, что я слуга Бога. И такую радость, уверенность, спокойствие — даже гордость почувствовал, и так живо почувствовал это[т] несчастный самообман людей, к[отор]ые лезут — я сам лез туда же когда-то — лезут в слуги властителей земных и чем выше поднимаются в этом служении, тем ниже спускаются в служении Богу.

Вчера здоровье было лучше. Только нога болит, и pas pour cette fois. Как определено свыше, пускай так и будет. Оно уже есть, только мне не дано видеть.

Только написал письма одно Индусу, одно о непротивлении русскому. С[офья] А[ндреевна] становится все раздражит[ельнѣе] и раздраж[ительнѣе]. Тяжело. Но держусь. Не могу еще дойти до того, чтобы делать, что должно спокойно. Боюсь ожидаемого письма Ч[ерткова]. 7-го была милая чета Абрикосов[ыхъ], кинематограф и нынче 8-го все, кроме М[ихаила] С[ергѣевича] и Зоси, все уехали в Новосиль. Я походил на солнце. С[офья] А[ндреевна] непременно хотела, что[бы] Дранков снимал ее со мною вместе. Кажется работать не буду. Не спокоен. Ничего не писал. Ходил по парку, записал кое что. Получил письмо от Ч[ерткова] и С[офья] А[ндреевна] его письмо. Еще перед этим б[ылъ] тяжелый разговор о моем отъезде. Я отстоял свою свободу. Поеду, когда я захочу. Оч[ень] грустно, разумеется п[отому], ч[то] я плох. Ложусь спать.

Приехала С[офья] А[идреевна]. Очень говорлива, но сначала ничего не б[ыло] тяжелого, но с вчерашнего дня началось, намеки, отыскивание предлогов осуждения. Очень тяжело. Нынче утром прибежала, чтобы рассказать гадость про Зосю. — Держусь и буду держаться, сколько могу, и жалеть, и любить ее. Помоги Бог.