Письмо Гр. А. А. Толстой от 4 марта 1882 г.

Гр. А. А. Толстой. Неотправленное.1882 г. Марта 4? Я. П.

Вчера в деревне, куда я уехал очнуться от ужасной Московской жизни, я получил ваше письмо ¹ и последния слова ваши о Христе взорвали меня и я написал вам резкое письмо ² и свез его сам на почту; но тотчас же послал за ним и взял его назад. Но все таки чувствую необходимость высказать вам хоть отчасти мое чувство. Не говорите, пожалуйста, о Христе и особенно мне. Вообще не говорите о Христе, чтобы избежать того ridicule, ³ который так распространен между придворными дамами — богословствовать и умиляться Христом и проповедывать, и обращать. Разве не комично то, что придворная дама — вы, Блудовы, Тютчевы ⁴ чувствуют себя призванными проповедывать православие. Я понимаю, что всякая женщина может желать спасения, но тогда, если она православная, то первое, что она делает, удаляется от двора — света, ходит к заутреням, постится и спасается, как умеет. Но отчего придворное положение сделалось дипломом на богословие — это верх комизма. Мне же не говорите о Христе, потому что Христос один, также, как Бог отец быль один, но И[исус] Х[ристос] говорил Евреям, что мы с вами не одного отца дети — ваш Бог отец — дьявол, т. е. ложь. Такая же разница между моим и вашим Христом.

Я ведь в отношении православия — вашей веры, нахожусь не в положении заблуждающагося или отклоняющегося, я нахожусь в положении обличителя. Я обличаю православие в отклонении, во лжи сознательной и бессознательной, и потому со мной больше делать нечего, как или с презрением отвернуться от меня, как от безумца, или понять хорошенько то, в чем я обвиняю православие и признаться в своих преступлениях, или опровергнуть все мои обличения. Нет середины: или презирать, или оправдываться. А чтобы оправдываться, надо прежде всего понять. А для того, чтобы понять, надо прежде всего большую искренность (чем не отличается придворный быт); вовторых надо много труда, внимания и времени (тоже не часто встречаемые при дворе); в третьих надо смирение, а в вас я вижу гордость, не имеющую пределов — что вы думаете, то святой дух думает. —

И потому мне нечего слушать о вашем Христе, я все это нетолько слышал, но изучал до малейших подробностей. — Вам и вашим надо перестать прятаться за насилие и принуждение, а выступить защитниками своей веры, обличаемой во лжи, и смешать меня с грязью. — Но этого они не сделают (и вы не делаете). А они будут молчать, пока можно, а когда нельзя уже будет, они убьют меня. И вы, говоря мне о вашем Христе, содействуете этому. Между мной и вами столь же мало общего, сколько было между Христом и Фарисеями. — И я могу погибнуть физически, но дело Христа не погибнет, и я не отступлюсь от него, потому что в этом только моя жизнь — сказать то, что я понял заблуждения[ми] и страданиями целой жизни. Простите и вдумайтесь в то, что я пишу.

Ваш Л. Толстой.

На конверте:

Петербург. Зимний дворец. Графине Александре Андревне Толстой.

1. 1. Оно неизвестно.
2. 2. См. письмо № 94.
3. 3. Смешное.
4. 4. Блудовы и Тютчевы — старинные дворянские роды, строго-православной традиции. Представители этих фамилий, современные Толстому, были известны как ревностные хранители заветов православной церкви. Так, гр. А. Д. Блудова (1812—1891), камер-фрейлина императрицы Марии Александровны, учреждала церковные братства. Дочь поэта Тютчева, Е. Ф. Тютчева (1835—1882), тоже камер-фрейлина, писала рассказы из священной истории, занималась переводом на английский язык проповедей Филарета и т. д. Это видимое несоответствие их придворной жизни с их желанием «проповедывать» и «обращать» особенно резко бросалось в глаза Толстому, тем более, что в своих отношениях с гр. Александрой Андреевной, тоже фрейлиной, он постоянно чувствовал их фальшь. Толстой знал лично и Блудову и Тютчеву еще с 1850-х гг.