Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 1 ноября 1884

1-го ноября 1884 г. Петербург.

Очень хочется, безценный Лев Николаевич, сообщить Вам свои мысли и чувства, но не могу я выдерживать Вашего молчания — думаю об Вас безпрестанно, собирался не раз писать из заграницы, но когда невольно представится, что ничего не узнаю о впечатлении своего письма,— мешкаю и ничего не пишу. Говорю не в упрек Вам, а себе в извинение.

Поездка моя [Ее подробно описал- Страхов и в письме к Н. Я. Данилевскому от того же 1-го ноября 1884 г. (См. "Русский Вестник" 1901 г., No 3, стр. 132–134).] была очень любопытна. Я прощался с Европой, с немецким искусством, с Западом и его просвещением, которого мне уже больше не видать [Страхов ездил за-границу еще в 1894 г. (см. ниже).]. Нынче я все собираюсь умирать, все кажется, что жизнь уже кончена — и чувствуешь её пустоту, и ни за что не хочется взяться.

Странные впечатления. Баварцы (в Байрейте, в Мюнхене, в Штутгарте) показались мне такими добрыми а милыми людьми, что я кажется люблю их больше русских и охотно бы там остался. Вообще, я три месяца чувствовал себя космополитом, и вернувшись домой до сих пор не привык к патриотизму, вероятно охладел к нему навсегда. Как хорошо смотреть на каждого человека как на брата и не разбирать, какого он племени и закона! Байрейт [Где, в Вагнеровском театре, Страхов трижды прослушал "Парсифаля" ("Русск. Вестн." 1901 г., No 3, стр. 182).] по моему — чистая Аркадия: доброта, веселость, спокойствие — постоянные, ненарушимые! Берлин, разумеется, другое дело. Но он в своем роде стал чудом, вырос вдвое, обстроился и щеголяет удивительными удобствами, чистотою, порядком. Петербург мне кажется теперь грязен, неудобен, и вижу, что нам никогда не догнать, в этом отношении, Европы. И слава Богу! Может быть, заведется у нас что-нибудь лучшее, чем эти современные Вавилоны.

Видя этот твердый склад жизни, наблюдая эти нравы, вполне окрепшие и передающиеся с молоком матери, я готов был отказаться от мысли, что этому обществу грозит опасность. Нет, оно проникнуто слишком хорошими и ясными началами. Они устоять, потому что видят опасность и добросовестно стараются предупредить ее. Между прочим я слушал политическия речи Stöcker'a (это христианский социалист, придворный проповедник). Дар речи — изумительный, но понятия посредственные, даже жалкия. Так он выразил учение своей партии в таком кратком лозунге: Das Vermögen, die Arbeit, und Nächstenliebe. Все время я ждал, что он скажет что-нибудь о христианском учении, и не мало был удивлен, когда любовь к ближнему оказалась на третьем месте!

Люди в роде Штёккера конечно не руководители, а только выразители разных застаревших мнений; но ведь все мнения высказываются, игра политической машины идет непрерывно, и главная нота все таки- раздается от времени до времени. "Зачем нам социал-демократия", говорил этот же проповедник, "когда у нас социал-монархия?"

Среди удобств, порядка, правильного и легкого течения жизни, на меня неожиданное впечатление сделали кресты и распятый на них человек. Эти кресты в натуральную величину попадаются иногда на открытых местах, а в Мюнхене, в соборе, такой крест висит с высоких сводов внутри церкви. Страшное изображение! Верно я слишком много читал о Христе, что эта фигура получила для меня такую жизнь. И какой контраст со всею окружающею жизнью!

Кроме Берлина везде я был почти одинок и забавлялся очень иного покупкою книг: я пополнил свою библиотеку (главное — мистиками) и теперь книг не покупаю, не охочусь за ними. Будет! Кстати: я купил там и Гризбаха и Лао-дзе [См. выше.], так что если Вы очень привыкли к Гризбаху, я могу Вам его прислать, а Лао-дзе, который у Вас, пусть у Бас и остается.

Здоровье мое кажется поправилось — именно желудок, хоть я и не от него, лечился. Остальное чуть ли не по прежнему, и я еще похудел. Но важнее — какая-то внутренняя перемена, новый период тоски, которого не стану Вам расписывать. Как неодолимо действует на человека обстановка! Я потому и был везде и всем доволен за границей, что там я был свободен от привычной обстановки и потому мог свободно держаться известного душевного настроения. А здесь — овладевают мною привычные чувства; станешь от них отбиваться — и все кругом станет противно и скучно. Петербург я застал не в хорошем духе. Начальство успокоилось и развеселилось, чувствуя себя очень крепко на своих местах. Чувствуется всеобщая духота и ни единой струйки свежего воздуха.

Ну вот, безценный Лев Николаевич, хоть подобие разсказа о моей поездке. В настоящую минуту, чтобы встряхнуть себя, я решил написать статью об Вас, по поводу статьи Вогюэ [Виктор-Мельхиор де-Вогюэ, член Французского Института и член-корреспондент Ими. Академии Наук (с 1889 г.; выбран одновременно со Страховым) и почетный член Московского Общества Любителей Российской словесности, известный переводчик и толкователь Толстого во Франции; скончался в 1910 г. Статья Вогюэ о Толстом ("Les écrivains russes contemporains". Le Comte Léon Tolstoi") появилась в "Revue des deux Mondes" от 15 Июля 1884 г. Страхов написал по поводу её статью в "Руси" Аксакова: "Французская статья об Л. Н. Толстом" (1885 г., No 2; перепечатана в сборнике Страхова "Критическия статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом", изд. 2-е, С.-Пб. 1887, стр. 458–484).]. Пишу потому, что тут будет и кое-что душеспасительное. Ни для чего другого у меня не хватит бодрости. В Эмсе начал преважное изследование о времени, числе и пространстве; надеюсь, что после статьи об Вас буду его продолжать.

Но главное не в том — это я знаю. Простите меня за все, в чем сочтете виноватым, и порадуйте несколькими словами. Когда-то Вы и бранили и хвалили меня — как было это мне полезно! Мне все кажется, что по мере того как я подавляю в себе одни дурные стороны, нараждаются или появляются другия.

Простите, простите.

Ваш всею душою Н. Страхов.

1884. 1 ноября. Спб.

PS. У Кузминских я бываю каждую среду, обедаю; чем дальше, тем больше я на них радуюсь. Его я почти не знал, а он чудесный человек.