Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 12 июня 1881

12 июня 1881 г. Петербург.

Верно Сергей Николаевичь [Вероятно, брать Толстого — граф С. Н. Толстой (ум. 23 августа 1904).] уже уехал; он был два раза в Библиотеке, и очень мне жаль, что не удалось еще повидать его. Он мне напомнил Ясную Поляну — и так живо, что захотелось все бросить и ехать к вам. Но вот, безценный Лев Николаевичь, мои объяснения, которые нужно Вам изложить, чтобы не показать равнодушия, которого во мне нет. Стахеевы уехали в конце Апреля, и вокруг меня воцарилась тишина самая полная, восхитительная. Я чувствовал себя здоровым, спокойным, и я подумал: передо мною три месяца жизни совершенно пустыннической: я должен воспользоваться ими. Могу кончить свои работы о нигилизме, о физиологии, привести в порядок свои книги, разобраться со всеми своими делами, в которых хожу, как в тенетах. Кстати буду держать много корректуры, что так удобно летом, когда много света (я выправляю Историю материализма, Ланге).

Перспектива работы соблазнила меня; меня томит безделье, и вот я, не без борьбы и волнения, решил выехать только в Августе. Сказать ли, что из этого вышло? Пустынножительство удалось, припадки тоски прошли, но работа идет плохо, и это меня очень сокрушает: если я не могу ничего сделать при таких наилучших условиях, то нужно, значит, отказаться от мысли о работе. Как бы то ни было, хотя бы с грехом пополам, но в Июне я кончу свои Письма [О нигилизме.], а в Июле — Физиологию, и мне все-таки будет легче жить на свете.

Относительно моего нигилизма Вы правы: все мое писанье имеет односторонний вид и может быть принато за брань на нигилистов. Так это многие поняли; воздерживаясь от всякого суждения о существующем порядке и не воздерживаясь от самых разных суждений о нигилизме, я непременно впадаю в адвокатские приемы, в лукавство газетчиков. Да, молчать действительно лучше, чем говорить, и я часто колеблюсь — хорошо ли, или не хорошо то, что я делаю, почему и прошу Вашего внимания и участия. Следующее Письмо я напишу именно на эту тему — о недовольстве существующим порядком.

Фет мне пишет, что Вы ему читали третье письмо — оно и здесь, в Петербурге, принесло мне похвалы; но странно — Аксакову [Ивану Сергеевичу, редактору "Руси".] понравились преимущественно два первые письма.

Но будет об себе; обращаюсь к Вам. Сергей Николаевич скажет Вам мои и Стасовския уверения, что нет ничего легче и вернее, как поместить рукопись в Публичную Библиотеку. Ваше решение очень меня занимает; почему Вы так делаете? А я уж собирался писать Вам, чтобы к следующему лету Вы непременно кончали, что я поеду заграницу печатать.

Сергей Николаевич привезет Вам новостей; некоторые он мне разсказывал и очень удивил; здесь слухи растут и сочиняются с необыкновенной быстротою и добраться до правды всегда очень трудно. Нарочно пошел я к Победоносцеву и услышал много речей, но мало что узнал. Об Вашем письме к Государю я прямо спросил, что он знает; он сказал, что ничего, и действительно видно, что он не знает [15-го июня Победоносцев написал Толстому письмо, в котором объяснял ему, почему он отказался передать его письмо к Императору Александру III.].

Простите, безценный Лев Николаевич; начал письмо в говорливом настроении, а теперь мне опять нездоровится и голова тяжела. Мой усердный поклон всем, кто меня помнит; Татьяна Андреевна [Кузминская, сестра графини С. А. Толстой.], верно, теперь отличается на крокете; гостей, я думаю, у Вас все больше и больше. От всей души желаю веселиться.

Ваш неизменный и искренний Н. Страхов.

1881, 13 Июня, Спб.