Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 25 мая 1881

25-го мая 1881 г. Петербург.

Сегодня нет корректур, и ни на какой прощальный вечер не нужно идти, и больных посещать не требуется,— значит нужно и должно писать к Вам, безценный Лев Николаевич. Я все поджидал письма от Вас, думал что Вы смилуетесь, и после третьего или четвертого Письма об нигилизме скажете мне хоть в нескольких словах Ваше мнение. "Неприязненного чувства", которое Вы просите прогнать, я, конечно, не [имел] испытал ни малейшего. Но стал я вспоминать наши разговоры прошлым летом, когда мы не соглашались, и много думал, но не придумал, в чем и как выразится Ваше неодобрение. Написал я, конечно, очень дурно, потому что не выразил и сотой доли того, что хотел, а то, что выразил, сказал в сто раз холоднее, чем думал. Не хватило и, может быть, никогда уже не хватит прежней силы. Но тема меня увлекла. Этот мир я знаю давно, с 1845 года, когда стал ходить в Университет. Петербургский люд с его складом ума и сердца и семинарский дух, подаривший нам Чернышевского, Антоновича, Добролюбова, Благосветлова, Елисеева и пр.— главных проповедников нигилизма — все это я близко знаю, видел их развитие, следил за литературным движением, сам пускался на эту арену и лр. Тридцать шесть лет я ищу в этих людях, в этом обществе, в этом движении мыслей и литературы — ищу настоящей мысли, настоящего чувства, настоящего дела — и не нахожу, и мое отвращение все усиливается, и меня берет скорбь и ужас, когда вижу, что в эти тридцать шесть лет только это растет, только это действует" только это может надеяться на будущность, а все другое глохнет и чахнет. Вы помните, какой отрадой были для меня Вы, в какой восторг меня привела Война и Мир. Но общий поток прошел мимо и возростал по-прежнему. Если бы Вы знали, что я чувствую тут, слушая нынешния речи и разсуждения, следя за чувствами и поведением милых моих Петербургцев! Одна уже привычка к болтовне, принимаемой за дело, одни уже непрерывные умничанья, не содержащия капли ума, могут привести в неистовство всякого сколько-нибудь серьозного человека.

А если у человека шевельнулось и серьозное чувство, то он готов будет возненавидеть этих болтунов, говорящих с простодушнейшим видом самые отвратительные вещи. Конечно, хорошие, настоящие нигилисты в тысячу раз выше этого общества, но, к несчастно, они его плод, они приняли в сурьез его бездушие и пустомельство и исполняют его программу. Я не могу равнодушно думать о той истории; которая совершается перед нами, об этом извращении сил и безплодной гибели. Это похоже на то, как если бы человек сам себя резал ножем в куски или бился головой об стену, воображая, что творит какой-то подвиг, который принесет и всем, и ему и славу и благополучие.

И вот я вздумал выразить чувства, зревшия во мне десятки лет, но выразить их, как возможно проще, становясь только на самые незыблемые точки зрения, опираясь на такия нравственные и умственные основания, которые для всех несомненны, всеми признаются. Неужели мне это не удалось? Смотрите, безценный Лев Николаевичь, не придайте моим словам какого-нибудь смысла, которого в них нет! Я был очень осторожен и кажется не [проговорился] обмолвился.

Недели три я болел и только сегодня чувствую себя как будто совсем здоровым. Сегодня же и первый теплый день нашего Мая.

Нравственно за это время я тоже очень недоволен собою; были дни, когда я даже забывал обращаться лицем к тому идеалу, с которого не нужно спускать глаз; постараюсь это прекратить.

Простите меня и дайте мне хоть маленькую поддержку. Вы знаете, как дорого мне каждое Ваше слово; самое сердитое замечание меня не разсердит на Вас, а было бы настоящим хлебом для голодного.

Надеюсь, что у Вас все очень хорошо в Ясной Поляне; мое усердное почтение Графине; прошу поклониться князю [Л. Д. Урусову (см. выше, стр. 273).], Василию Ивановичу [Алексееву.].

Ваш всею душою Н. Страхов.

1881 г. 25 Мая Спб.