Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 4 мая 1881

4-го мая 1881 г. Петербург.

Большая к Вам просьба, безценный Лев Николаевич: прошу Вас, читайте мои Письма ["Письма о нигилизме"; см. в предыдущем письме.], которые начались в Руси, и скажите мне Ваше суждение. Я знаю, что Вы попадете как раз на самое существенное. Князь (которому усердно кланяюсь) [Князь Леонид Дмитриевич Урусов, Тульский вице-губернатор (1876–1885), друг и последователь Толстого, который в 1885 г. возил его, больного, в Крым.] найдет Вам Русь в Туле, а я не имею возможности прислать Вам — оттисков газеты не дают. Меня уж и хвалят, и молчат, и бранят, но без Вашего отзыва я не буду удовлетворен.

Как живо мне вспомнился при этом Достоевский! Он был мой усерднейший читатель, очень тонко все понимал и не прочитал только Писем о спиритизме, потому что был в этом вопросе так раздражен, что не в силах был читать.

Не думайте, что во мне очень заговорило литературное самолюбие; нет, я кажется уже успел несколько его укротить. Предвижу беду: с новым царствованием начались затеи новых журналов; меня уже звали в одну газету, имеющую возникнуть, да в один толстый журнал. Все это в наилучшем славянофильском духе, но я буду упираться всеми силами.

Общее состояние Петербурга теперь довольно сносно: стало очень тихо и серьозно. Можно порадоваться, что не делается никаких резких перемен, и что ярость преобразования России находить некоторую остановку и несколько утихает. Существенные дела делаются неотложно: сменен Сабуров [Андрей Александрович Сабуров, кратковременный Министр Народного Просвещения, ныне Член Государственного Совета.], сняты недоимки и т. п. Образ нового Царя, составляющийся в наших головах, право не дурен: что-то простое, серьозное, печальное и спокойное.

Уже больше недели, как начато это письмо; но потом я заторопился со своим нигилизмом [Т. е., с работой над "Письмами о нигилизме".], да простудился и раскис; сегодня сижу дома и жду доктора, хоть мне и легче.

Мои сожители [Д. И. Стахеев с женою.] уже уехали в Крым; теперь я в совершенном уединении,— по целым дням полнейшая тишина, и я могу считать себя пустынно-жителем. Я привык к этому и провожу иногда очень приятные и спокойные часы. Но мои письма меня огорчили. Писать было ужасно тяжело, и чувствую, что выходит не совсем то, что хотел. А так ясно и горячо было задумано! Теперь я остановлюсь, но отдохнувши, думаю еще написать четыре-пять писем. Юрьев [Сергей Андреевич, о коем см. выше. В изданном в 1891 году сборнике "В память С. А. Юрьева" (М.) появилась впервые комедия Толстого "Плоды просвещения".] по поводу первого письма прислал мне восторженную и совершенно-отвлеченную похвалу.

Затем у меня еще работа — корректуры Истории Материализма, Ланге [См. выше, стр. 264.], перевод под моим наблюдением,— книга, очень дурно написанная, но прелюбопытная. Да кончить статью о Физиологии. Вот мои планы на лето: простите, что разсказываю Вам их, предполагая, что они Вам несколько интересны.

С Фетом мы чуть ли не поссоримся из за "Фауста" [Т. е., из-за перевода "Фауста", сделанного Фетом.]; он прислал мне письмо с упреками прямыми, косвенными, скрытыми, вовсе непонятными и всякими, какие только возможно. Если бы я не знал его доброты и прямоты, меня бы огорчила эта безпорядочная игра фантазии. Но видно, что "Фаусту" неудача: если он упрямится и не хочет поправлять, то какая охота браться за работу, за которую я без того не взялся бы. Ах, трудно жить с людьми!

Предполагаю, что Вы читаете, читаете и задаете себе вопрос: ну, а где же его душа? Скажу Вам, как сумею.

Душа моя — в исправлении помаленьку моих недостатков, которых, как Вы знаете по моей исповеди, у меня много. Я чувствую, что по немногу наступает во мне мир,— и не могу Вам выразить, как отрадны мне даже неполные, временные ощущения этого мира. Стану всеми силами стремиться к этому миру — путь уже мне известен и меня ничто не собьет с него. Доброта и спокойствие — качества старости, как я читал в одной материалистической физиологии.

А что у Вас делается? Дайте хоть маленькую весточку, а об Письмах пожалуй хоть ничего не пишите. Мое почтение Графине и усердный поклон всем, Василию Ивановичу [Алексееву.], Сереже, Ильюше [Сыновья Толстого.]. "Выздоровею" — непременно добьюсь от Победоносцева, какое впечатление на Государя сделало Ваше письмо и Соловьев [Т. е., речь В. С. Соловьева о смертной казни (см. выше).]. Новый манифест [Манифест Имп. Александра III от 29-го апреля 1881 г. с призывом "к искоренению гнусной крамолы" и с указанием на принятое Императором решение утверждать и охранять для блага народного самодержавную власть, с верою в силу её истины.] производит кутерьму, раздражение нелепое, безтолковое, отвратительное по безсмысленности. Я видел однажды, что в вагоне, когда стало вдруг ярко светить солнце, пассажиры стали опускать занавески. Увидевши это, один пассажир, сидевший на другой стороне, тоже поспешно бросился спускать занавеску, [но] и только спустивши заметил, что солнце с его стороны не светит, и поднял занавеску. Такова, я думаю, вся наша интеллигенция.

Ваш душевно Н. Страхов.

1881 г. 4 Мая Спб.