Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 20 мая 1887

20-го мая 1887 г. Петербург.

Ваши слова не пропадают для меня даром, безценный Лев Николаевич. Достал я из П. Библиотеки книгу П. Бакунина Основы веры и знания [Павел Александрович Бакунин, брат эмигранта М. А. Бакунина, философ и публицист, бывший Новоторжским Уездным Предводителем Дворянства; род. в селе Прямухине 8-го сентября 1820, ум. в Крыму 22-го мая 1900 г. Его книга "Основы веры и знания" была издана в Петербурге в 1886 году. См. еще отзыв о книге Бакунина в письме Страхова к В. В. Розанову от 27-го января 1888 г. (В. В. Розанов. Литературные изгнанники, т. I, С.-Пб. 1913, стр. 116; там же, стр. 131, см. разсказ Страхова о личном его знакомстве с Бакуниным).] и принялся читать. Первые пять страниц так мне не понравились по неточности и безсвязности, что я чуть не бросил книги. Извериться никогда ничего другого не значит, как потерять доверие других людей, смысл простой, ясный, из которого ничего нельзя выжать. Читаю дальше — и мысль начинает интересовать и захватывать меня. Я стал только думать, что у этого человека мысль и слово не совпадают, что из-за своей мысли он не видит слов и потому хватает их без хорошего разбора, и, сам это чувствуя, набирает их побольше — для ясности. Читателю, таким образом приходится из-за слов автора разглядывать его мысль, переводить его смутную речь на ясную. Но чем дальше я читал, тем больше меня увлекало содержание; я пришел в совершенное восхищение и нашел много мест, где прекрасные мысли и выражены прекрасно, с воодушевлением и точно. Это они, мои любезные идеалисты, Фихте, Шеллинг, и величайший из них Гегель! Но автор обратил их мысли и их диалектику в свою плоть и кровь, и пишет с полной свободою и твердостию и воодушевлением самостоятельной мысли. Высота и глубина мысли безподобные, и сам вдруг подымаешься как на крыльях. Все, что говорится об отношении человека к Богу — удивительно хорошо, да и часто чудесно сказано. Пришлось мне быть на Невском, я зашел в магазин и купил книгу, чтобы не разставаться с нею. Однако, я стал чувствовать, что читая теряю нить разсуждения. Должно быть, я слишком бегу, подумал я, и внимательно прочел оглавление, чтобы убедить себя, что автор имел в виду правильный порядок и последовательность. С удивлению, впечатление путаницы с середины книги все усиливалось; две главы, об эстетике и об этике, совершенно обманули мое любопытство. Я на них смотрел заранее с большою жадностию, потому что ведь это насущные, ежедневные, практические вопросы; досадно было так мало найти. Потом раздосадовали меня особенно двадцать страниц (297–320), на которых очень слабо доказывается, что есть вещи, для человека непонятные. Тема важная; но ведь нужно найти границу понятного и непонятного, так чтобы потом уметь ставить вещи по ту или по другую сторону этой границы. Ничего такого тут нет, и все разсуждение ничем не оканчивается. Немножко утешили меня удивительные страницы о смерти, в конце книги.

Теперь очарование мое разсеялось, и я с грустью смотрю на эту книгу, давшую мне столько глубокого наслаждения. Какое великое было бы дело, если бы эти самые мысли были действительно изложены и действительно приложены! У Бакунина есть в огромных размерах тот самый недостаток, который произвел падение и забвение немецкого идеализма. Книга сияет мыслью,— а кто ее поймет? Она писана с глубоким воодушевлением — а кто ее будет читать? От этого настоящего не останется никакого прошедшего — скажу я выражением автора.

Есть в книге и прямое возражение против Вас, на стр. 297 с первой строчки. А дальше выражено все безсилие философии автора:

"Нет правил для нравственных поступков человека; нравственный человек нравственен только по вдохновению свыше".

Поэтому сегодня, по вдохновению можно предавать себя на смерть и сожжение; а завтра, по новому вдохновению, можно убивать и сожигать других. Так и понял это Михаил Бакунин [Эмигрант.], и везде старался подбивать к убийствам и поджогам. Это — та самая черта гегельянства, которая оттолкнула меня когда-то от этой философии.

Когда теряется разграничительная черта между добром и злом, весь вкус жизни пропадает и исчезает всякий интерес мышления. Можно признать, что злодей безсознательно повиновался некоторому нравственному побуждению; но сознательное злодейство никогда не будет нравственным поступком.

Не упрекнете ли Вы меня в педантизме? Я сам себя часто в нем упрекаю и стараюсь поддаваться ему лишь настолько, насколько он прав. Книгу И. Бакунина возьму с собой на летнюю поездку и непременно сниму с нея пенки, как кто-то выразился,; смеясь над моими цитатами.

Но сей-час нужно ехать за Русск. Мыслью, Май, где статья Тимирязева против Н. Я. Данилевского. И нужно вчитаться и писать опровержение [См. в конце предыдущего письма.]. Когда так ясно, что именно следует делать, я всегда очень доволен. Лишь бы не довелось жить, "изнывая пустым призраком", как выражается П. Бакунин.

Вы видели Месарика [фома Осипович (Томас-Гаррик) Массарик (род. 1859), профессор философии в Пражском Университете (См. Сборник писем Толстого, изд. "Окто", М. 1912), член Австрийского Рейхсрата, автор философских и социологических трудов; он гостил у Толстого в Ясной Поляне 28, 29 и 30 апреля 1887 г. (Письма Толстого к жене, М. 1913, стр. 313; о нем см. в книге "Русския Ведомости. 1863–1913. Сборник статей", М. 1913, отд. И, стр. 113).]? Он мне истинно понравился; но вероятно Вы* узнали его до корня, как не узнать мне, слепому человеку.

Простите меня. Дай Вам Бог всего, что хорошо для тела и души.

Ваш неизменно преданный и любящий

Н. Страхов.

1887 г. 20 Мая. Сиб.