Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 21 марта 1875

21-го марта 1875 г., Петербург.

Прежде о деле, безценный Лев Николаевич. Берс [Шурин Толстого, Степан Андреевич Берс, автор "Воспоминаний о гр. Л. Н. Толстом", изданных в Смоленске в 1894 г.] сказал мне (ровно неделю назад), что он с удовольствием все передаст мне, что у него все записано, (он показал мне книгу) и доходы и расходы, что Надеиным он очень доволен, но что есть еще маленькие счеты, которые он сведет и пришлет мне в Понедельник, т. е. 18 Марта. Я ждал Вторник и Среду, но в Среду вечером заехал к нему, не застал его дома и написал ему записку, что мол остался (я то есть) еще на два дни, а больше ждать не могу, уеду. Сегодня Пятница — ничего нет. Поэтому я дал магазину "Русская Книжная Торговля", который хорошо знаю и за которым смотрит мой приятель, писатель Дмитрий Иванович Стахеев [Д. И. Стахеев, автор многочисленных романов, повестей и разсказов, а также стихотворений и драматических произведений. В 1875.— 1877 гг. он редактировал "Ниву". Страхов с 1875 г. жил вместе с Стахеевым на одной квартире.],— дал записку принять от Берса Ваши книги и известить Вас о том, сколько их принято, а квитанцию выдать Стахееву. По личному условию с Берсом — он обещал передать книги по востребованию.

Вот все по этому делу. Тут есть подробность, требующая объяснения. Я завтра еду за границу на два месяца; случилось это совершенно неожиданно, но теперь все устроено. Один знакомый, однокашник, Вышнеградский [Иван Алексеевич Вышнеградский (род. 1831, ум. 1895), товарищ Страхова по выпуску из Главного Педагогического Института (1851), впоследствии, с 1887 по 1892 г., министр финансов, в 1875 г. был профессором и директором Технологического Института. Его старший брат Николай Алексеевич, питомец Института выпуска 1845 г.,-был впоследствии профессором психологии и логики в Педагогическом Институте; деятель по женскому образованию.] вздумал ехать в Италию с женою и двумя девочками дочерьми,— сделать прогулку, пока не наступили жары — в Венецию, Неаполь, Рим, Милан и т. д. Он стал подзывать меня, и я, не имея никаких планов на лето, согласился. Теперь я богат, и пока проезжу 700 р., которые у меня есть, на моих двух местах выростет без меня 400 р. Как бы то ни было, дело слажено. Если хотите порадовать меня письмом, пишите в Рим poste restante; я буду там через две недели и пробуду дней пятнадцать. Скажу Вам откровенно — еду смотреть природу. Учиться — увы!— уже поздно: так что прямая цель — увидать чудеса искусства будет с моей стороны претензиею. Люди меня не интересуют, разве монахи,— я все-таки думаю, что там есть настоящие, хорошие. Но взглянуть на залив Неаполя, на Везувий, очень хочется. Николай Яковлевич Данилевский сейчас только пожелал мне — извержения. Да, это было бы недурно.

(Теперь прямой переход к Вашему роману. Волнение не уменьшается; сначала я думал, что второй выпуск имеет меньший успех, но теперь думаю, что даже больший. Толки такие разнообразные, что всего не перескажешь. Упрекают Вас в цинизме, за осмотр Китти, за сцену падения; но те, кто поумнее (напр., Н. Я. Данилевский), приходят в восторг (настоящий восторг) от Вашей целомудренности: выпущены все подробности соблазна и разсказ начинается с той минуты, когда уже чувствуется стыд и раскаяние о слабых местах, которые Вы указываете, никто и не говорит. Сегодня же вечером я слышал очень умное суждение: объективность так велика у Вас, что становится страшно за нравственный суд Ваш над лицами; в этом отношении Война и Мир понятнее, проще — так это конечно и есть. Прогрессисты — Стасов [Владимир Васильевич Стасов, библиотекарь Публичной Библиотеки, художественный и музыкальный критик. В 1893 г., по поводу юбилея Стасова, Толстой приветствовал его письмом.], Полонский [Поэт Яков Петрович Полонский.] удивляются, что Анна чувствует угрызение стыда и полагают, что Вы поэтому защитник старой морали. Эти старые, седые дураки и разсердили меня и разжалобили собою. Что же делается в этих головах, и что они вынесли из жизни, если полагают, что нормальная женщина при падении ничего не должна чувствовать, кроме удовольствия? Эти именно слова мне сказал Стасов.

Продолжайте, Лев Николаевич. Вы очевидно не можете себе представить впечатления, которое производите. То, что для Вас просто и ясно, так что Вы боитесь наскучить, для других и ново и поразительно. Тот взгляд на вещи, с которым Вы сжились, который стал Вашею натурою, есть уже большая мудрость и откровение. И самое то, что Вы высокомерно смотрите на свое произведение, придает ему удивительную строгость и глубину.

Есть за мною еще другое дело: Мещерский [Князь Владимир Петрович Мещерский, издатель "Гражданина", в котором, в виде особого приложения, была выпущена статья Толстого о народном образовании.] 24 Марта выпустил номер с продолжением Вашей статьи, вероятно половины. Он обещает 600 оттисков, которые и пришлет Вам. Я просил его переверстать и сделать брошюру маленького формата; он обещал сделать это, если цензура ничего не выбросит, так как для переверстки нужно непременно посылать в цензуру, а в формате Гражданина не нужно — это журнал безцензурный.

Простите теперь надолго, безценный Лев Николаевич; когда вернусь, может быть соберусь к Вам на день на два; а то меня и теперь берет тоска при мысли просидеть все лето в Петербурге, Желаю Вам всего, всего хорошего.

Ваш всею душою Н. Страхов.

1875 г. 21 Марта, Спб.