Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 22 апреля 1875

Roma, 7 la Felice, 143. 4 мая/22 апр. 1875.

Какой Вы милый, какой Вы добрый, Лев Николаевич! Не могу выразить, как мне приятно было Ваше письмо [Оно не известно.]; я получил его в первый же день, как приехал в Рим, и меня так и обдало теплом. Видно Вы очень счастливы, должно быть Вам хорошо работается и живется. Я крошечку позавидовал и очень порадовался. Ваши две новые главы [Из "Анны Карениной".] интересуют меня в высшей степени, но прочитать их прийдется разве во Флоренции. Здесь маленький кружок русских, в который я попал, получает только Голос. Если Вы над этими глазами очень бились, как Вы пишете, то они непременно — большое чудо, и я заранее радуюсь, что прийдется их читать.

Теперь обо мне. Вы задаете мне несколько вопросов и даже упрекаете меня в той (будто бы моей) мысли, что Вы об одном сей думаете. Нет, Лев Николаевич, этой мысли у меня нет; я знаю, как вы добры и чувствую вашу любовь. Но я писал Вам все об Вас, да об Вас потому, что искренно вхожу в Ваши интересы и мысли. Я поступаю так почти со всеми, даже иногда с пустейшими людьми; с Вами же считаю это и за долг, и за радость. Но что правда, то правда; я от Вас скрывался, я не был откровенен, говоря о саком себе. Отчего же? Скажу прямо — мне было стыдно открывать Вам то уныние, тот упадок духа, которые овладевают мною.

Я думал: вольность и покой

Замена счастью. Боже мой!

Как я ошибся, как наказан! [Я все забываю первый стих: Чужой для всех, ничем не связан,— стих не хорош, но смысл идет ко мне вполне. [Примечание Страхова.— Стихи из "Письма Онегина к Татьяне" в главе VIII романа].] Может быть я переживу этот период и обновится моя юность яко орля, но теперь я не вижу выхода. Вот два года, как я ищу дела и не нахожу его. Все меня слабо интересует, все не доростает до огня, который бы согрел всю душу. На эту тему я мог бы писать без конца, но мне это стыдно,— да притом это совершенно безполезно и никому не интересно. В конце письма Вы высказываете очень хорошее пожелание: будьте сильны, Вы пишете. Да, именно этого мне следует пожелать.

В таком расположении духа я очень охотно согласился на поездку в Италию; южное небо и солнце я люблю нелицемерно. Но я увижу и людей и города; что же я там буду смотреть?— подумал я. Современная жизнь и современные люди нисколько не интересны. Настоящая жизнь человека — религия, искусство, какая-нибудь идея. Увижу древнее искуство, и увижу католичество;— одно отжило, а другое может быть еще живо? Католичество великая религия; Немцы потому и не понимают христианства, что они протестанты; всего лучше понимает его (из неверующих) Ренан, именно потому, что он католик. И вот мне хотелось повидать монахов, увидеть живущую в людях религию. (Я непременно посещу Оптину пустынь и какие-нибудь русские монастыри). Что аскетизм есть последовательное выражение религии — для меня несомненно; я до семнадцати лет (даже первый год университета) жил в среде духовных и монахов, и знаю, в чем дело.

5 мая.

И в том и в другом отношении поездка была сначала неудачна. Хороший, теплый день был в Вене (25 Марта — 6 Апр.), но потом в Венеции был дождь и холод. Мы поторопились в Неаполь — там тоже. Так как у Итальянцев термометры не в употреблении, то точных чисел, к сожалению, не знаю. Мои спутники (две дамы, две девочки и их отец) так и уехали, не дождавшись хорошей погоды; я решился дожидаться и дождался очень хороших дней. Прогулки в Villa reale, но особенно восхождение в монастырь Сан-Мартино и поездка утром в Сорренто были великолепны. Я испытал несколько минут истинного восторга, томно также, как невольное восхищение чувствовал и прежде — при въезде в Венецию, когда вышел на площадь Св. Марка, или когда вошел в Св. Стефана в Вене. Но общее впечатление Венеции очень грустное — вымирающий город; пустые и запущенные церкви и дома — точно пустые соты вымирающего улья. Но я решил еще раз побывать в Венеции перед отъездом. Неаполь — живой и радостно живущий город. Я был удивлен спокойствием и ясностию этих лиц. Но вот я в Риме — и опять впечатление смерти, и еще с большею силою. Рим величав, грандиозен, очень красив, и все таки он ничтожен и мертв сравнительно с теми развалинами и с теми воспоминаниями, на которых стоит. Я приехал из Неаполя вечером, и первое, что меня поразило — двадцать или тридцать омнибусов от отелей. Они уехали почти пустые, так как сезон Рима уже кончился. Потом я на всех улицах встречал множество этих отелей, огромных домов, с иголочки, и подражающих palazzo. Потом каждый день я вижу, что жители Рима ходят пешком, а разъезжают по городу иностранцы с красными книжками Бедекера. Что же бывает во время сезона? I теперь это как пятно, закрывающее Рим. Но мне говорят (я нашел здесь знакомого скульптора, Антокольского [Известный скульптор Марк Матвеевич Антокольский (умер в 1902 г.).], очень умного человека), что Рим весь и живет иностранцами, что сам он мертв и в художественном и в умственном отношении, а иностранцы (5000 одних художников!) разумеется не образуют ничего целого и каждый живет душою вне Рима.

Теперь погода стоит прелестная; я нанял себе при помощи Антокольского меблированную комнату и живу очень благополучно. Кругом столько интересного, и прогулка на Monte Pincio одна может составить удовольствие дня. Лениво таскаюсь по музеям, брожу по улицам, раз пять в день пью кофе в одном из безчисленных кафе. Я не собирался ничего изучать и не питаю никакой жадности к произведениям искусства; но есть неотразимые вещи — Пантеон, Венера Капитолийская, Аполлон Бельведерский (только вчера видел),— еще лучше по моему там же — Меркурий Бельведерский; Мадонны Рафаэля, Форум, Колизей, бани Каракаллы и пр. и пр. Св. Петр больше изумляет, чем дает наслаждение; первое же впечатление было этой страшной громадности, и привыкнуть к нему невозможно.

Между тем прочитал "Ante-Christ" [Сочинение Ренана (ум. 1892) "L'Antéchrist" было издано в Париже в 1873 году.] Ренана и теперь читаю Voyage en Italie Тэна, что очень помогает мне отдавать себе отчет во впечатлениях. Хочу даже писать корреспонденцию в "Гражданин", так как ничем иным заняться невозможно.

А монахи так мне и не даются. В Неаполе они меня удивляли своею серьезностью сравнительно с ясностию лиц остального населения. Здесь они просто отвратительны. Наших монахов я ставлю в тысячу раз выше; тут их лица грубы, скучны и больше ничего. Впрочем еще попытаюсь.

Нужно мне отвечать еще на Ваши вопросы. Я Вам писал, что нужно бы что-то Вам сообщить. Вы меня спрашиваете — что?— не помню, решительно не помню, о чем дело; столько впечатлений прошло через голову.

Насчет статьи в Иллюстрации ["Всемирная Иллюстрация" — журнал выходивший в 1869–1899 гг.] Вы ошиблись; не я ее писал, и до сих пор не знаю кто. Должно быть поэт Случевский [Константин Константинович Случевский, впоследствии редактор "Правительственного Вестника" (ум. 1904 г.).], заправляющий Иллюстрациею уже несколько лет. Мне очень приятно было встретить ч узкое мнение, которое близко к моему (я теперь смутно его помню). Вчера я прочитал в Голосе (здесь получается один экземпляр) фельетон об "Анне Карениной", который меня порадовал. Думаю, что его писал Загуляев. [Михаил Андреевич Загуляев (ум. 1900), сотрудник "Голоса", с 1871 г. редактор "Journal de St.-Petershourg".] Престранная вещь! Вас обвиняют (не он, он защищает) в безнравственности, в сальности! Каково недоразумение! Какая путаница в головах, какая страшная тупость! Повторяю — их нужно бить обухом по лбу, чтобы они остановили внимание на том, на чем следует. Но толки об Вас своим тоном, своим характером по моему ясно показывают, что Ваш авторитет утвердился незыблемо, что об Вас считают нужным подумать, прежде чем писать. Об Войне и Мире далеко не так много писали, как об Анне Карениной.

Не напишете ли мне несколько строк во Флоренцию? Я пробуду в Риме до 4 Мая по нашему стилю, и сюда письмо едва ли поспеет. Утешьте меня, хоть Вы и заняты, хоть Вы и за большим и важным делом. Но ведь тогда-то и легко пишется.

Ваш всею душою Н. Страхов.