Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 25 апреля 1878

1878. 25-го апр. Спб.

Вы очень ошиблись, безценный Лев Николаевичь, думая, что огорчили меня, считая за собою какую-то вину и предполагая, что я могу сердиться на Вас. Нет, это невозможно. Тон моего письма был не такой как следует, если Вам могли прийти такия мысли. При той глубочайшей серьезности, которую я в Вас знаю и люблю всем сердцем, я бы не нашел в Вас никакой вины, если бы Вы мне наговорили самых жестоких осуждений — я стал бы только искать в себе поводов к этим осуждениям. А теперь пока — Вы мне сказали только загадку, и я могу обвинить Вас только в избытке деликатности.

Конечно, главный мой недостаток — отсутствие самостоятельности, а главное несчастие в том, что ища постоянно, чему бы подчиниться, я не умею ничего найти и потому думаю, что нынче нет вовсе на свете таких властей, которые имеют право на подчинение себе душ человеческих. Вы спрашиваете меня: как же я прожил до сих пор? А вот как: я никогда не жил как следует. В эпоху наибольшего развития сил (1857–1867) я — не то-что жил, а поддался жизни, подчинился искушениям; но я так измучился, что потом навсегда отказался от жизни. Что же я делал собственно, и тогда и потом, и что делаю теперь? То, что делают люди отжившие, старики. Я берегся, я старался ничего не искать, а только избежать тех зол, которые со всех сторон окружают человека. И особенно я берегся нравственно — совесть у меня слабая, безпокойная; сделать подлость или несправедливость для меня несносно.

А затем — я служил, работал, писал — все лишь на столько, чтобы не зависеть от других, чтобы не было стыдно перед товарищами и знакомыми. Во время литераторства я помню, как я сейчас же останавливался, как только видел, что денег наработано довольно. Составить себе положение, имущество — я никогда об этом не заботился.

Так что все время я не жил, а только принимал жизнь, как она приходила, старался с наименьшими издержками сил удовлетворить её требованиям, и сколько можно уйти от её невзгод и неудобств.

За это, как Вы знаете, я и наказан вполне. У меня нет ни семьи, ни имущества, ни положения, ни кружка — ничего нет, никаких связей, которые бы соединяли меня с жизнью. А сверх того, или пожалуй вследствие того, я не знаю, что мне думать.

Вот Вам моя исповедь, которую я мог бы сделать несравненно более горькою. Теперь я чувствую себя довольно спокойным, и все попрежнему ищу подчинения: подчиняюсь хорошим чувствам своего сердца, если нахожу их в себе, занимаюсь науками, художественными произведениями.— Вы видите, почему я так внимательно выслушал 11 лекций Соловьева. Мне очень любопытно, и конечно я не стал бы слушать, если бы сам был полон желанием [слуша] читать лекции.

Простите, что я немножко замедлил ответом. Я был нездоров всю Святую, и теперь еще не совсем оправился. В болезни, как это часю бывает, я был лучше, и потому почти вовсе не противен себе. Теперь опять что-то порчусь.

Хотел много писать Вам о Ренане, но увлекся, как видите, своею собственною особою. Ренан не художник, и потому никогда не даст полной фигуры, а только отдельные черты, иногда фальшивые и противоречащия. Фигура Христа особенно много имеет, недостатков, напр. ей придана чисто французская сантиментальность и что-то жеманное. По несмотря на то есть черты и ясные и верные. Напр. идиллический характер всей проповеди в Галилее, чувство Христа к Богу, как к Отцу, и подобное. Отдельные черты в изображении религиозного настроения поразительны тонкостию и верностию, хотя целое испорчено — с одной стороны католичеством, с другой — французским светским тоном, который Ренан, как семинарист, пересаливает. Слышна все таки действительная любовь к предмету и большия способности к его пониманию

Вы спрашиваете, когда я приеду к Вам? Как только можно будет. Вы еще не делали распределения наших каникул, но я надеюсь, что с 1-го июня я буду свободен и следовательно через несколько дней буду у Вас. Вы напишите мне только Ваши планы [О них см. в следующем письме Толстого.], а я уже буду с ними сообразоваться, и пожалуй навешу Вас и в Вашем Самарском имении. А что же Вы скажете о новом издании Сочинений? Парфения [См. выше, в конце письма 78.] я послал.

Всею душою Вам Н. Страхов.