Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 27 июля 1887

Мшатка, 27-го июля 1887 г. 1 ).

Давно пора писать к Вам, безценный Лев Николаевич; но до сих пор стояла такая жара, что я был в состоянии делать только одно дело,— дочитывать Войну и Мир. Это дело я, однако же, делал серьезнейшим образом и с величайшим, неожиданно огромным наслаждением. Удивительная глубина и правда были для меня удивительнее прежнего, и очень огорчали меня те места, где тон понижается и проступает что-то менее серьезное. Этих мест я прежде не замечал. Но общая высота взгляда — несравненная, поразительная. Если бы я теперь писал свои статьи об Вас, то написал бы иначе. Я не видал тогда, что Вы уже тогда выступили мыслителем и нравоучителем, с полным мировоззрением,— так точно, как выступаете теперь. Если Вы давно не читали Войны и Мира, то убедительно прошу и советую Вам — перечтите внимательно это первое полное выражение стремлений всей Вашей души; Вы увидите, что в сущности они те же, что и теперь, и выражены часто с безподобною силою и ясностию. Вы вывели на сцену целую толпу людей религиозных, вы показали, как растет и живет в душе религия, и какую силу она дает людям. Несравненная книга! До сих пор я не умел ценить ее как следует, да и Вы не умеете — так мне кажется.

Здесь все благополучно. Ольга Александровна [Данилевская.] не жалуется на упадок здоровья, но этот упадок мне очень заметен; а жалуется она на апатию, на равнодушие ко всему. По прежнему я захожу вечером в кипарисный зал, и мы вместе уходим и долго бредем по,| саду. Дети очень милы и резвятся с увлечением; к числу детей я отношу и 18-летнюю Вареньку и 22-летнего студента репетитора. Меня принялись усердно лечить от старости; каждый день я купался в море, выпивал по две бутылки кефиру и по 20 капель кокаину. Но кажется все придется бросить, потому что появился зуд и прыщи на лице — очевидный избыток здоровья.

Жары я перенес довольно легко, а теперь стоит прохлада, т. е. 20° в полдень.

Три дни назад пришло известие о смерти Каткова. Хоть я все больше и больше привыкаю и к тому, что все мгновенно и проходит, и к тому, чтобы не думать вовсе о так называемых внутренних и внешних делах, но тут невольно задумался. Эта смерть почти равняется перемене царствования. Многое зашатается. Благодаря Каткову деятельность правительства имеет постоянно вид твердости, энергии, последовательности; но в сущности я всегда удивлялся, как не замечает Катков, что его страстное вмешательство в дела не ведет ни к чему хорошему. Это был самый нелогический, и потому самый решительный и самый красноречивый человек. Польское возстание и начало Моск. Ведомостей совпадают: 1863 г. И с тех самых пор-наши дела идут хуже и хуже. Между тем, он, возбужденный своею удачею в Польском деле, работал неутомимо, и сколько раз он громко и торжественно возвещал: наконец мы на прямом пути, наконец все идет прекрасно! Вы правы, Лев Николаевич люди — марионетки, которыми кто-то двигает, и они только воображают, что сами двигаются [М. Н. Катков скончался после долгой болезни в своем подмосковном имении — селе Знаменском, Подольского уезда, 20-го июля 1887 г. Известна телеграмма, которую послал вдове Каткова имп. Александр III, получив известие о кончине Каткова. Два письма Страхова (1860-х г.г.) к Каткову напечатаны в "Русск. Вестн." 1901 г., кн. 6, стр. 460–462.].

Простите, безценный Лев Николаевичь! Через неделю трогаюсь отсюда в Киев, а там к Фету, а на закуску к Вам заеду на несколько дней. У Фета я пробыл два дня, но разскажу Вам уже все вместе, когда побываю там во второй раз. Дай Бог Вам всего хорошего! Графине и Татьяне Андреевне [Кузминской.] мое усердное почтение, и поклон всем, кто меня помнит.

От всей души Ваш неизменно любящий Н. Страхов.

P. S. Забыл написать Вам и Софье Андреевне усердный поклон от Ольги Александровны. Разумеется, не проходит здесь дня, чтобы не вспоминали и не разсуждали об Вас, и хоть Вас поминают часто в разных местах России, Европы и Америки, но едва ли где с такою любовью, как в Мшатке.