Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 3 января 1877

3-го января 1877 г., Петербург.

Приехал как нельзя лучше, и всю дорогу, как обыкновенно, мысленно разговаривал с Вами, безценный Лев Николаевич [Писано по возвращении из поездки в Ясную Поляну.]. Все дело портила только мысль, что Голохвастовы [П. Д. Голохвастов и его жена О. А. Голохвастова, писательница (о них см. выше стр. 56, 92).] еще на сутки пожалуй остались в Ясной. А что, утешал я себя, если они застряли в Туле? Тогда было бы превосходно. Воображаю их мученье; как бы они метались, испытывая величайшее зло своей жизни,— одиночество, да еще вдвоем!

За день до отъезда Голохвастов вечером говорит мне: "Я не знаю наверное, принесут ли мне завтра чистую рубашку; от этой мысли я пожалуй не усну всю ночь!" Бедные люди, не знающие, куда девать свое время и свои деньги! Я имею некоторое понятие о том, какую работу они задали Вашим прачкам, и даже о строгости, с которою наперсница героини обращается с её мужем. А сама героиня в сущности все-таки русская, и потому манеры французских шлюх не совсем клеятся с её натурой. В ней меньше живости, чем она хочет показать. И показалось мне также, что она немножко осеклась и угасла в Вашем обществе.

Но Бог с ними! Все это было до Москвы. А в Москве я решился сам завезти письма Константина Александровича, и был награжден за услугу ближнему: мне подарил Воскобойников [Николай Николаевич, публицист (см. выше).] книжку Р. Вестника с Анной Карениной. Я так и впился, но большую часть пришлось прочитать только сегодня, когда разсвело. И кажется я прямо почувствовал каждое слово — с такой ясностию и живостию веден разсказ. Редко я испытывал такое наслаждение, так хорошо смеялся и плакал. Свидание Карениной с сыном — что за диво! И затем наплыв страсти и пробуждение дурных инстинктов — все удивительно. Лидия Ивановна — как это знакомо и как это совершенно ново! Были строчки, которые заставляли меня вздрагивать и поворачиваться — так поражала их правда и глубина. Но описание Большого Театра неверно; Вы смешали тут и Михайловский, и Александринский.

Нет, Лев Николаевичь, победа за Вами! Тургеневу так не написать и одной страницы [Впечатления от "Анны Карениной" и от появившагося в январьской книжке "Вестника Европы" начала "Нови" см. в письме к Толстому графини А. Л. Толстой от 13 января 1877 г. (см. "Толстовский Музей", т. I, Спб., 1911, стр. 273).].

Дайте подумать, и я Вам напишу еще. Сейчас как отнесу это письмо, примусь опять за Каренину, перечту опять этот выпуск, хотя, повторяю, мне не осталось ни одного темного места, как это бывало прежде.

Петербургская тоска еще не берет меня,— я все еще в Ясной Поляне. Если чем надоел или не угодил,— простите; но сам я так отдохнул, так освежился, так был здоров и оживлен, как и не ожидал от себя, когда собирался к Вам, отчего и боялся пробыть у Вас целую неделю.

Странно сказать, но верьте — лучшия мои пожелания уже давно — не за себя, не за своих родных, а за Ясную Поляну.

Буду Вам писать еще и скоро, а от Вас опять прошу лишь две-три строчки, когда будете отправлять письма в Тулу или в Козловку.

Всею душою, всем сочувствием, к какому способен,—

Ваш Н. Страхов.

Графине усерднейшее почтение, которого я никогда в такой мере ясно не понимал, как глядя на нее, утомленную и оживленную, рядом с Голохвастовой.

3-го января, 1877 г., Спб.