Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 6 апреля 1888

6-го апреля 1888. Петербург.

Всегда мне хочется многое сказать Вам, безценный Лев Николаевич, но скажу хоть то, что занимает меня в эту минуту. Покорно Вас благодарю за Пажеса; вот знакомство очень приятное и даже удивительное! Он просидел у меня часа три, и с каждой минутой я все больше убеждался, что это истинно серьезный человек, действительно понимающий философию. Каковы французы, думал я! Судя по их литературе, никак нельзя было ожидать, что у них есть настоящее философское движение. Его суждения о своих, об Рибо, Ренане, Мунке, Жанэ, Вогюэ и т. д. были совершенно безпристрастны и также строги, как если бы их произносил философски образованный немец. Он с восхищением принялся говорить об Вас и ценил и Вас лично, и Ваш разговор, и Ваши сочинения так верно и с таким сочувствием, как дай Бог всякому русскому. это знакомство хотелось бы поддержать. Я дал ему три своих книги (ему будут читать приятели, знающие по-русски), но забыл указать на Основные понятия (не было под рукою), т. е. забыл о главной своей книге ["Основные понятия психологии и физиологии".]! Разсеянность эта очень меня огорчила за меня самого — верно старость подходит не на шутку. Пошлю ему книгу в Париж и, как умею, напишу письмо.

Теперь же я весь наполнен статьями Соловьева, которого и видел много раз и с которым долго говорил об этих его статьях. Чем больше думаю об этом деле, тем печальнее вывод. Статьи (об России и Европе) [См. выше.] так пусты и жидки и писаны с такими скверными замашками, что я останавливаюсь на мысли — отвечать ему самым решительным и уничтожающим образом. Это большое разочарование. Мне уже не верится ни в его ум, ни в искренность. Я в глаза несколько раз называл его лукавым в приемах и выражениях, и он или не мог ничего ответить, или отвечал — мне так нужно было сделать. Когда я подумаю, что он ничего не знает основательно, что он вовсе не способен понимать правильно книгу или человека (об Достоевском, об России и Европе, обо мне — он писал и говорил что-то вовсе постороннее, неверное, неясное), что он постоянно только выкидывал фокусы для того, чтобы поразить читателей и слушателей и выставить себя — таковы были и его лекции в Университете и его статьи и публичные лекции, то, несмотря на его удивительные способности, я начинаю в нем видеть актера, а не мыслителя и писателя, да и актера, чем-то одурманенного. Еще неделю я решил не писать, а обдумывать; по мне так тяжело выбирать тут наименьшее из зол!

А есть и другая трудность — нужно говорить о патриотизме, о политике, о предметах, где так легко сбиться с правильного пути, т. е. с пути любви и смирения. Пожалуй напишу статью, которой свои же (т. е. Русский Вестник) не примут. Нет мне никакого удовольствия участвовать в этом журнале; он имеет дух и тон, в сущности ничем не отличающийся от Гражданина.

Вот Вам мои горести. Если Вы читали статьи Соловьева, или вообще, если найдете это дело достойным внимания и скажете мне для назидания Вашу мысль, то истинно утешите меня и поможете мне.

Прощаясь со мной, Соловьев [Он ехал тогда за-границу; в мае он в Париже, в доме княгини Витгенштейн, рожд. княжны Барятинской, читал свою статью "L'idée russe", изданную тогда же в Париже (46 стр.).] просидел у меня вечер один на один, и подробности этого разговора многое мне прояснили. Темы, на которые нужно писать статью, готовы. В лжи нет никакого спасения и от лжи ничего кроме вреда не может произойти. Только искренний и добросовестный человек может сделать что-нибудь полезное. Пользоваться тем хаосом и противоречием, которое царит в России в умах и сердцах, значит увеличивать этот хаос, поддерживать его.

Дай Вам Бог здоровья, Лев Николаевич! Не могу выразить как меня радует Ваша слава, растущая видимо с каждым днем. К Вам следует применить слова

Ударит по сердцам с неведомою силой.

Против Вас проповедуют в церквах и в аудиториях, но Ваше слово и Ваше дело останется навсегда. Теперь везде продают Пахаря, фотолитографию Репина, очень удачную [Толстой за сохою.]. Гляжу и радуюсь: в этой картинке все сказано, и она переживет все произведения Репина.

Поздравляю Вас и Софью Андреевну с сыном [Граф Иван Львовил Толстой, родившийся 31-го марта 1888 г. умер 23-го февраля 1895 г. (В. Чернопятов. Тульский родословец, ч. V, стр. 39; Письма Толстого к жене, М. 1913, стр. 321).]. Как я рад, что все так благополучно. А Татьяна Андреевна [Кузминская; у нея родился тогда сын Дмитрий Александрович (В. Модзалевский, Малороссийский родословник, т. II, стр. 605).] порядочно помучилась. Вчера я обедал у них и была у них Ольга Андреевна Голохвастова [См. выше. О её муже, Павле Дмитриевиче Голохвастове, см. в книге Д. Д. Языкова, Обзор жизни и трудов русских писателей и писательниц, вып. XII, С.-Пб. 1912. Письма к к нему Толстого (1872— 1877 гг.) были обнародованы в "Русском Вестнике" 1904 г. (кн. 11, стр. 196–215).], к несчастью не совсем здоровая. Обед был веселый, все-таки.

Кстати: Соловьев мне похвалился, что обедал у Гинцбурга [Барон Гораций Евзелиевич (Осипович) Гинцбург, председатель Еврейской Общины в Петербурге и "Общества распространения образования между евреями", хорошо знакомый с графом Петром Александровичем Валуевым (бывшим Министром Внутренних Дел; см. "Стасюлевич и его современники", т. 1. стр. 491).], и были там кроме иных Стасюлевич, Валуев, Гончаров [Иван Александрович, автор "Обломова".], Пыпин [Александр Николаевич, член редакции "Вестника Европы", впоследствии академик "ум. 1904).]; кроме того, что он познакомился с посланниками и что английский посланник был у него. Говорю: похвалился, потому что на вопрос, о чем же шла речь, ничего ровно не сказал. Все это немножко обрисовывает его положение.

Сегодня я узнал в магазине приятную новость: триста экземпляров России и Европы [Книга Н. Я. Данилевского, изданная Страховым.] проданы в этот первый месяц.

Посылаю Вам Буддизм ["Буддизм. Изследования и материалы"; появились в XVI части "Записок Историко-Филологического Факультета Ими. С.-Петербургского Университета", С.-Пб. 1887.] И. Д. Минаева, нашего знаменитого санскритолога. Он величайший Ваш почитатель и просил меня переслать Вам книгу.

Читал я статью Вогюэ [См. выше.] о Власти тьмы; он не справился "с задачей, но важно здесь выражение того впечатления, которое Вы производите у французов; они как будто в потемках вдруг увидели свет с востока.

Простите меня, безценный Лев Николаевич. Дай Бог Вам здоровья; мое усердное поздравление и почтение Графине.

Ваш от всей души Н. Страхов.

1888. 6 Апр. Спб.