Письмо Н. Н. Страхова Толстому, июнь, 1888

Июнь, 1888 г. Петербург.

Посылаю Вам, безценный Лев Николаевичь, свою статью против Соловьева ["Наша культура и всемирное единство", появившаяся в июньской книжке "Русского Вестника" 1888 г. Перепечатана в книге Страхова "Борьба с Западом в нашей литературе", кн. 2, изд. 2, С.-Пб. 1890, стр. 218–286. Написана против статьи Соловьева "Россия и Европа" "Страхов был очень доволен статьею своею, считая, что он "разбил в прах" статью Соловьева (В. Розанов. Литературные изгнанники, т. I, С.-Пб. 1913. сто. 129–130).]. Конечно я не успел выполнить и десятой доли того, что задумывал; но кой-что тут все-таки есть. Все время я имел в виду его церковную точку зрения со всеми сильными доводами в её пользу, и постарался точно и просто поставить несколько противоположных пунктов. Статья эта всего меня взбудоражила и так и хочется писать еще на темы, близкия к этой — может быть осенью придется к ним возвратиться. Разумеется и Вы у меня всегда в мыслях — как судья, перед которым ни за что не хотелось бы провиниться.

Недавно я усердно занимался и Вашею книгою О жизни. Из Америки пришли наконец корректуры перевода, сделанного г-жею Hapgood [Life. Authomed translation by Isabel F. Hapgood. Growel and C°. New-York, 1888, 295 pages.]; она просмотрела их и дала мне, говоря, что не нашла никаких затруднений при переводе, так что у нея нет вопросов предложить мне. Действительно, я убедился, что она в совершенстве понимает Ваш подлинник, а перевод её меня привел в восхищение совершенною точностию, буквальною передачею текста и тою ясностию, которая свойственна английской речи. К несчастию она меня торопила и я успел просмотреть только вторую половину книги. В пяти-шести местах я нашел чуть заметные пятнышки, в которых отчасти виновата была рукопись; она все поправила и теперь уже отослала назад. Вообще я убедился, что Ваша книга явится в Америке в наилучшем виде, какого можно желать. Седоволосая г-жа Гапгуд — очень привлекательное существо по простоте, спокойствию, живости и открытости. Право, эта легкая жизнь, устроенная Англичанами и Американцами, дает людям, какую-то детскую наивность, позволяет развиваться в них всяким безвредным, значит и многим хорошим сторонам.

Она говорила мне о том, как она сама восторженно поклоняется Вам и как, вообще, Вас любят в Америке. Право, это большия чудеса, и нельзя не подивиться тупости многих у нас, которые смотрят на Вас равнодушно или враждебно. Ваша заграничная слава всегда меня восхищает: но главное, конечно, тот поворот, который Вы дали умам у нас, внутри. Можно ли было думать, что вдруг раздастся проповедь любви и с такою силою? Какие безумцы наши консерваторы, возстающие против Вас и не понимающие, что Вы раз навсегда указали тот выход, которого им придется опять и опять искать, когда они вновь доведут людей до ненависти и возмущения! Часто мне было грустно, когда я думал, что на моих глазах выросло у нас только одно новое явление — нигилизм; но теперь я утешаюсь, что за нигилизмом последовала Ваша проповедь. Вашу книгу я опять перечитывал с жадностию. Есть страницы безподобные по отчетливости и неотразимой убедительности. Жизнь есть любовь и нет другой жизни, стоящей этого названия,— какая тема!

А они — запретили Вашу книгу!

Что делать, однако! Таков строй русской жизни, что в ней сочетаются чуть не допотопные явления с самыми передовыми, с. такими, которым суждено далекое будущее.

Дай Вам Бог всего хорошего! Здоровье мое не совсем хорошо;, кажется главное — грудь, дыхательное горло — весь раскисаю от простуды. А к этому еще то, что понемногу я очутился в совершенном одиночестве, которое я отлично переносил бы, если бы были силы для работы — их-то нет.

Простите меня по-христиански. Графине мое усердное почтение.

Ваш всею душою Н. Страхов.