Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 6 августа 1877

6-го августа 1877 г. Петербург.

Первое дело, за которое принимаюсь усевшись в кресло Публичной Библиотеки,— письмо к Вам, безценный Лев Николаевич [Писано по возвращении Страхова от Толстого, с которым он ездил в Оптину пустынь.]. Есть и дела, есть и сильные ощущения. [Дорогою до Москвы я прочитал в Моск. Вед., что в Русском Вестнике помещена статья: "Что случилось по смерти Анны Карениной" [Пересказ отдельно изданной 8-й части "Анны Карениной" был помещен в "Русском Вестнике" 1877 г., No 7, стр. 448–462.]. Это меня ужасно кольнуло. Катков очевидно считает нужным оправдываться и наверное взведет на Вас что-нибудь ядовитое. На станции Курской дороги я расхаживал в большом недоумении: как я узнаю Риса? [Владелец типографии, в которой была напечатана отдельным изданием 8-я часть "Анны Карениной". У него же Толстой хотел начать новое издание всей "Анны Карениной", которое и было выпущено в 4-томах.] Я не распросил Вас и не знал ни одного его признака. Вдруг вижу прекраснейший экземпляр Немца, который тоже чего-то смотрит. Это был он, и мы сейчас же принялись уговариваться. Зная некоторые Ваши слабости, он был ужасно доволен, что Вы не будете держать корректуры; мы принялись уверять друг друга в нашей точности и исправности, и вообще почувствовали большое расположение друг в другу. Он предложил мне поехать вместе в его коляске на Петербургскую станцию, там мы принялись за чай, и он стал хвалиться своею типографиею и разсказывать разные интересные типографския дела. Я умолчу об этих дедах, и даже о подробностях печатания Анны Карениной, которые довольно тщательно были выяснены. Но вот что хорошо: 8-я часть идет прекрасно; Рис уже получил сливки, как он говорит, триста рублей от Соловьева. Отдельного издания Карениной ждут с большим нетерпением, присылают требования и делают справки.

И вдруг беда! Ее оказалось моих вещей, которые, как я предполагал, сами собою должны были передвинуться с одной станции на другую. Заговорившись с Рисом, я сделал на Курской станции не довольно ясное распоряжение, и теперь бегал не зале и по платформе, стараясь дознать, что случилось. Наконец Рис вызвался съездить на Курскую Станцию и спросить там. Подошел газетчик и стал предлагать мне Анну Каренину. Я сказал, что читал, и спросил, как идет книга. "Прежде бывало 25, 30 продавал в день; теперь тише: понаелись".

В нетерпении я вышел на встречу Рису и стою возле подъезда. Новая беда! Вижу, едет Катков с кем-то на станцию. Только-что я его заметил, как он вышел из экипажа. Я сделал вид, что не замечаю его. Он прошел, как будто нарочно поближе во мне, но тоже не признал меня. Теперь я соображаю, что они должно быть провожали нашего министра [Т. е. Министра Народного Просвещения, коим был тогда (с 1866 по 1880 г.) знаменитый граф Дмитрий Андреевич Толстой; в Каткове он имел всегда своего сторонника и защитника вводившейся им учебной системы.], как оказалось, приехавшего с этим поездом. Но министра я не узнал — я видел его всего раз — в креслах, без шляпы. Признаюсь, эта встреча очень была мне неприятна. Глупо прикидываться неузнающим, но задача — разговаривать с ним показалась мне такою трудною, что я до сих пор радуюсь быстроте, с которою я принял решение не видеть.

Но вот едет Рис с вещами; я очень благодарю его, мы проходим мимо Каткова, и я усаживаюсь в вагон. Рис прощается через окно и уходит, и я радостно вздыхаю, как человек, вдруг избавившийся от больших опасностей и хлопот.

Спать устроился не дурно, и спал порядочно, и встретил интересных знакомых. Но всего интереснее, что я застал у себя на квартире Его Пр-во Шестакова [Иван Алексеевич Шестаков, бывший Председателем Олонецкой Палаты Уголовного и Гражданского Суда и Попечительного Совета Петрозаводской Мариинской Гимназии. См. в письме Страхова от 8 сентября 1877 г. отзыв Шестакова об "Анне Карениной". Шестаков умер в ноябре 1877 г. (см. ниже в письме 11-го ноября 1877 г.).], моего больного, лечившагося за границей; мало того — на моей постели, оказалось, уже четыре дня спит его жена с дочкой-приемышем. Очень было приятно. Больной значительно поправился и в таком веселом духе, как я его давно не помню.

Мы с ним стали припоминать старое, и он мне сказал странную вещь,— что во мне теперь нет ничего похожего на то, чем я был двадцать лет назад. Я не верил, но он стал настойчиво припоминать мне, что я был тогда ужасно добрый, ласковый и веселый, до такой степени неистощимо веселый, что бывало где я, там и весело. Другие общие приятели по замечанию Шестакова, мало изменились; но во мне прежний Страхов пропал без следа.

И я вспомнил, что это действительно так.

Вот кажется все, что мне хотелось разсказать Вам. В Петербурге я застал теплые, сыроватые дни — чувство приморского болота сейчас же зашевелилось во мне. Я должен от всей души благодарить Вас за прекрасное лето, которое Вы мне устроили. Не говорю об умственных и нравственных моих приобретениях,— просто физически Ваше нынешнее лето было удивительно красиво и здорово. Желаю Вам такой же осени!

Мое усердное почтение Графине, и желание всякого добра Вашей дорогой семье. Не забывайте

Вашего Н. Страхова.

1877 г. 6 Авг. СПБ.