Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 6 марта 1881

6-го марта 1881 г. Петербург.

Какой удар, безценный Лев Николаевич! Я до сих пор не нахожу себе места и не знаю, что с собой делать. Безчеловечно убили старика, который мечтал быть либеральнейшим и благодетельнейшим царем в мире [Убийство Императора Александра II 1-го марта 1881 г.]. Теоретическое убийство, не по злобе, не по реальной надобности, а потому что в идее это очень хорошо. Меня все раздражает: и спокойствие, и злорадство, и даже сожаления Нет, мы не опомнимся; ведь не опомнились же французы?

Гюго в последней поэме уверяет, что все идет к лучшему; поэма называется Осел. Нужны ужасные бедствия, опустошения целых областей, пожары, взрывы целых городов, избиение миллионов, чтобы опомнились люди. [Это] А теперь только цветочки.

Пишу к Вам наскоро, чтобы только поблагодарить Вас за милое гостеприимство, чтобы отдохнуть немножко душою, думая об Вас. Что Соловьев? [Владимир Сергеевич.] Чем кончились Ваши разговоры? Напишите хоть коротенько, потому что сам он, хоть вовсе не скрытен, не умеет толком разсказывать. За таким делом как Ваше, Вы можете продолжать трудиться, хотя бы мир рушился.

В Москве больше всего мне понравился Юрьев [Сергей Андреевич; о нем см. выше.]. В Аксакове [Иван Сергеевич Аксаков (ум. 27-го января 1886 г.), издававший в это время известную газету "Русь".] есть что-то сухое или важное — не разберу. У Голохвастовых [П. Д. и О. А. Голохвастовы, жившие в г. Воскресенске; о них см. выше.], как всегда, было приятно и немножко скучно. А Юрьев так и залил меня воодушевленными речами. Между прочим он составил философскую формулу развития Л. Н. Толстого и объяснял мне фазис, в котором теперь находится это развитие. Мне было странно слышать язык, который я сам когда то любил, но от которого, как оказывается, давно отвык, хоть я и не переставал заниматься философиею.

Все суета! Все суета! Я немножко понимаю ужас, с которым Вы когда-то говорили о повешенных. Мы очень тупы, очень тупы! Бездна ужаса, случайности, ничтожества, постоянно зияет прямо перед нашими глазами. Но умеем же мы отвертываться и танцовать на самом краю.

Ах, как тяжело, и стыдно. Не могу отделаться от чувства, что я виноват.

P. S. Приезжал вчера Соловьев, очень интересный. Мы сговорились когда хорошенько поговорить об Вас. Думаю, что Ваше влияние было для него благотворно.

Я здоров как нельзя лучше и надеюсь еще поздороветь.

Усердно благодарю Графиню и кланяюсь. Василию Ивановичу [Алексеев.] мой поклон.

Ваш всею душою Н. Страхов.

1881 г. 6 Марта Спб.