Письмо С. А. Толстой от 2 декабря 1864 г.

1864 г. Декабря 2. Москва.

Милая моя Соня, ныньче вечером получил твое огорчительное письмо и ни о чем другом не могу писать и думать, как о том, что у вас делается. Я тебя и ночью все во сне видел и всего боюсь за вас; главное не ослабевай, не приходи в отчаяние, согревай живот, не давай лекарств, но привези доктора, непременно привези, хоть не для того, чтобы давать его лекарств, но для того, чтобы надеяться и услышать его успокоения; я знаю, как это нужно, пошли непременно, но все уже поздно будет, теперь уже прошло 4 дня. Я скоро приеду, не могу жить без тебя, но я не поеду теперь, пока не узнаю, чем кончился понос, который меня мучит. Оспа ничего, это и все наши сказали. Когда думаю о том, что может случиться, то находит ужас, и потому стараюсь не думать. Одно, что утешает меня, это то, что по всему тону письма твоего видно, ты не в духе, и я утешаю себя мыслью, что ты сама себе преувеличиваешь и потому невольно мне. Коли бы я был уверен, что при самом даже худшем исходе, мне бы прислали телеграмму, я бы мог быть спокоен; а теперь — нет; я знаю, что скажут: к чему спешить извещать о несчастии, всегда узнает слишком рано. Вперед дай мне твердое, верное слово тотчас известить, что бы ни было, а то иначе жить нельзя, «жить нельзя». В том, что ты не получаешь писем, я не виноват; начиная с первого дня моего приезда, я пропустил только один день перед операцией. Сегодня утром я диктовал немного Тане, ¹ читал книги для романа и перебирал бумаги из архива, ² которые, по протекции Сухотина, они приносят на дом. Но несмотря на богатство материалов здесь, или именно вследствие этого богатства, я чувствую, что совсем расплываюсь и ничего не пишется. Я пересиливал себя, диктовал, но Таня уехала на коньки; я сбирался идти или приехать туда, к ним, на что и спрашивал вчера позволение у доктора, но оказалось, что перевязка и пальто так тяжелы, что я вернулся назад, дойдя только до Моховой. ³ Без меня был Попов, но я об этом не жалею, он не нужен и сделать ничего не может теперь, а нужна только перевязка, которую делает его помощник, Гак. Я ему послал 30 р., и надеюсь, больше ездить не будет. К обеду пришел Оболенский, ⁴ и я все не могу разобрать, к кому он возгорелся любовью; только что то есть, и он очень милый мальчик, деликатный и скромный, а это уж большое качество. Вечером читал и горевал над твоим письмом; ездили с Таней и Петей по магазинам; славный лунный вечер. Как-то ты его провела. Ежели бы были здоровы, поехали бы кататься. Возвратившись, застали дедушку; ⁵ он все такой же, но я с грустью вижу, что весь престиж, который он прежде для меня имел, весь исчез. Он привез карточку Костиньки ⁶ с усами, и мне ужасно хочется видеть, а она еще в неразобранном чемодане. Сейчас с такой ясностью и ужасом мне пришла мысль: что, ежели у вас несчастие, я вчера писал тебе такое шуточное письмо. Мне и приятно каждый вечер быть с тобой диктуя письмо, и вместе какое то тяжелое чувство, как во сне: хочешь и не можешь что-то схватить.

Прощай, моя милая, душечка, голубчик. Не могу диктовать всего. Я тебя так сильно всеми любовями ⁷ люблю все это время. Милый мой друг. И чем больше люблю, тем больше боюсь. — Пожалуйста, дай мне слово телеграфировать все, как только развяжут руку, что будет дней через 5, я убежусь, насколько она стала лучше, и не останусь здесь больше. Все эти дни буду делать опыты и приучаться к езде; в карете потихоньку ехать не может сделать вреда. Все наши очень милы и здоровы. А[ндрея] Е[встафьевича] здоровье, хотя он и жалуется, становится при мне лучше. Целую всех; милым Зефиротам буду отвечать ⁸ завтра. Напишите еще, милыя Зефироты, пожалуйста.

1. 1. T. А. Кузминская вспоминала об этом так: „Первое время после операции я писала под его диктовку письма Соне и роман «1805 год», т. е. «Войну и мир». Я как сейчас вижу его: с сосредоточенным выражением лица, поддерживая одной рукой свою больную руку, он ходил взад и вперед по комнате, диктуя мне. Не обращая на меня никакого внимания, он говорил вслух: — нет, пòшло, не годится! Или просто говорил: — Вычеркни. Тон его был повелительный, в голосе его слышалось нетерпение, и часто, диктуя, он до трех, четырех раз изменял то же самое место. Иногда диктовал он тихо, плавно, как будто что-то заученное, но это бывало реже, и тогда выражение его лица становилось спокойное. Диктовал он тоже страшно порывисто и спеша. У меня бывало чувство, что я делаю что-то нескромное, что я делаюсь невольной свидетельницей внутреннего его мира, скрытого от меня и от всех. Мне припомнились слова его, написанные в одной из его педагогических статей по поводу совместного сочинения учеников школы Ясной поляны. Он пишет о себе: «Мне казалось, что я подсмотрел то, что никто никогда не имел права видеть: зарождение таинственного цветка поэзии». Наша диктовка обыкновенно кончалась словами: «Я тебя замучил. Поезжай кататься на коньках»“. («Моя жизнь дома и в Ясной поляне», 1864—1868, ч. III, стр. 20—21.)
2. 2. Архив Дворцового ведомства; Сухотин служил в Московской дворцовой конторе. Материалы нужны были для написания «1805 года».
3. 3. Моховая улица в Москве, параллельно Александровскому саду у Кремля.
4. 4. Кн. Дмитрий Дмитриевич Оболенский. С. А. Толстая писала в письме от 5 декабря: «Лучше б маленький Оболенский за Таней ухаживал, та ему скорее парочка, а Лиза такая серьезная, да и старше его. Зови его к нам, если он милый».
5. 5. Александр Михайлович Исленьев (1794—1882) дед С. А. Толстой, прапорщик л.-гв. Литовского полка (1813 г.); подпоручик л.-гв. Московского полка, адъютант генер.-майора М. Ф. Орлова (1817), в 1818 г. — поручик, в 1819 г. при отставке — капитан. Был женат первым браком на кн. Софье Петровне Козловской, рожд. гр. Завадовской (ум. 1830 г.); по жалобе кн. Козловского брак этот был признан незаконным, дети получили фамилию Иславиных. Вторым браком А. М. Исленьев был женат на Софье Александровне (1812—1880-е гг.), рожд. Ждановой. Исленьев имел много знакомых среди будущих декабристов, поэтому в числе других он был 18 января 1826 г. арестован и посажен на гауптвахту, но 25 января освобожден, как непричастный движению декабристов. Через год он был сослан в Холмогоры за то, что обыграл в Москве на 75 тысяч рублей отставного поручика Сергея Полторацкого. В 1828 г. освобожден по ходатайству матери. Толстой был одно время увлечен фигурой Исленьева, ценя его характер и живо интересуясь его судьбой. Послужил прототипом «папа» в «Детстве и отрочестве», где дан его точный портрет в главе «Что за человек был мой отец». См. о нем у Т. А. Кузминской «Моя жизнь дома и в Ясной поляне 1846—1862», М, 1925, стр. 21—23.
6. 6. Константин Александрович Иславин (1827—1903), дядя С. А. Толстой. Толстой в молодости был дружен с К. А. Иславиным, называя его в дневниках «Костенькой». По рекомендации Толстого К. А. Иславин в 1876 г. получил место у Каткова в редакции «Московских ведомостей» и «Русского вестника». В качестве исполняющего должность секретаря Московского скакового общества, К. А. Иславин составил в 1889 г. книгу: «Отчет о скачках 1889 г. в Москве». В последние годы Толстой устроил К. А. Иславина помощником смотрителя Шереметевской больницы, где он и умер. См. о нем: С. Шереметев, «Константин Александрович Иславин». М. 1903, а также в «Моих воспоминаниях» И. Л. Толстого. М. 1914, стр. 44—47.
7. 7. В письме от 5 декабря С. А. Толстая писала: «Сейчас привезли твое письмо, милый мой Лева. Вот счастье то мне было читать твои каракульки, написанные больной рукой. Всеми любовями, а я-то уж не знаю, какими я тебя люблю любовьями, да всегда воздерживаюсь говорить о них, потому что ты когда-то сказал: «зачем говорить: об этом не говорят». (ПСТ, стр. 46.)
8. 8. На письма В. В. и Б. В. Толстых от 26 ноября, цитированных выше. (Хранятся в АТБ.)