Письма · т. 85, № 33
Письмо В. Г. Черткову от 7 ноября 1884 г.
1884 г. Ноября 7. Москва.
Милый и дорогой друг Владимир Григорьевич мне ужасно было на себя досадно и стдыдно, что я проспал. Я понял, что вы уехали потому, что не хотели насиловать меня. «Если, мол, он понимает, как это мне важно, и хочет мне сделать доброе, то он сам приедет». Это так, но мне все таки ужасно жалко. Мне хотелось, чтоб вы меня увлекли; хотелось и хочется ехать; но я почему-то очень слаб это время, и нет энергии. Из всего, что вы от меня ожидаете, мне кажется, что самое существенное это знакомство с вашей матушкой и — может быть, я заблуждаюсь гордостью — сближение с ней, и содействие вашему не то, что сближению с ней, но устранению недоразумений. Мне кажется, что вам необходимо давать счастье друг другу и что этому мешают какие нибудь крошечные недоразумения, к[оторые] вам не видны и к[оторые] я, со стороны и любя вас, увидал бы. — Практически же дела ваши не важны. Если они не ладятся, то виновата постановка дела, ваши требования от него, и вполне устранить то, что мешает, можете только вы. — Разумеется, я бы рад был содействовать хорошему делу при случае, но дело это не мое, а ваше. У меня есть свое, и в моем — самом моем деле, я знаю, что никто мне помочь не может. — Очень вы тревожны, милый друг. Очень вы себя мучаете. — Я знаю это состояние и знаю, что остановить этого нельзя, но мне жутко смотреть на вас, как было жутко переживать это. —
Мне бы ужасно хотелось пожить с вами. Мне хочется видеть, всегда ли вы в таком напряженном состоянии, в каком я вижу вас. Не можете вы дома быть таким (хотя, судя по письмам, вам большей частью некогда [)]. Знаете ли, я одно время писал о Петре 1-м, 1 и одно у меня было хорошо. Это объяснение характера Петра и всех его злодейств тем, что он постоянно был страстно занят — корабли, точить, путешествовать, писать указы и т. д. Праздность есть мать пороков, это труизм; но то, что горячечная, спешная деятельность есть всегдашняя спутница недовольства собой и главное людьми, это не все знают. 2 — Я бы желал вам больше спокойствия и праздности, добродушного, ласкового и снисходительного к людям спокойствия и праздности. Я бы желал пожить с вами и, если будем живы, то поживу с вами. Не переставайте же любить меня, как я вас люблю. — Я часто бываю физически, как я это называю, в 100-летнем состоянии — точно мне 100 лет, и вы в таком состоянии застали меня теперь. Может быть, я бы и решительно поехал с вами и во всяком случае не проспал бы вас, если бы не был в таком состоянии.
А все таки я желаю вам праздности, больше праздности — меньше задирающих с разных сторон требований; впрочем и это неправда, надо сказать: желаю вам такого состояния, в к[отором] праздность, отсутствие требований извне переносилось бы вами радостно. —
И по письму вы можете видеть,что мне 100 лет, и я сплю. Я не выдумываю, что писать; пишу, что мне хочет[ся], но все это так мелко и неярко, хотя то самое, что я думаю и чувствую о вас.
Л. Т.
- 1. В 1870—1873 гг. Толстой начал писать исторический роман о Петре I, для которого внимательно изучал исторические материалы петровской эпохи, но вскоре прекратил работу над романом. Из сохранившихся набросков его одна часть, под редакцией М. А. Цявловского, была напечатана в журнале «Новый мир», 1925, 5 и вышла затем отдельной книжечкой в Библиотеке «Огонька» (№ 73), М. 1925 г., другая часть, до последнего времени не напечатанная, выходит вместе с указанной, напечатанной в т. 15.
- 2. Мысль эта позднее развита и обоснована Толстым в статье его «Неделание», напечатанной впервые в журн. «Северный вестник», 1893, 9. См. т. 31.
Источник: Полн. собр. соч., т. 85, № 33, с. 113–116
Примечания
Печатается впервые. На подлиннике пометки рукой Черткова: «7 нояб. 84» и «№ 34»: № 33 проставлен Чертковым на телеграмме Толстого от 8 ноября, так как она была получена им ранее этого письма. Датируем, исходя из того соображения, что, судя по содержанию этого письма, оно было написано в день отъезда Черткова из Москвы, и потому, помечая дату его написания, Чертков руководствовался не штемпелем отправления, а точной осведомленностью на этот счет.
Обстоятельства, при которых было написано это письмо, уясняются в значительной степени анализом настоящего письма и следующих за ним. К сожалению, ответное письмо Черткова на эти письма не сохранилось, но оно возмещается тем сделанным по воспоминаниям сообщением его, которое А. К. Черткова дала в своем примечании к настоящему письму. В сообщении этом говорится: «Приехал я тогда ко Льву Николаевичу в очень трудную минуту своей жизни, переутомленный и душою и телом, как некоторыми усложнениями в моей внешней деятельности, так, в особенности, и тем душевным кризисом, который я в то время переживал. Лев Николаевич, вместе с гостившим у него Николаем Николаевичем Ге (младшим), не заметили моего душевного состояния и еще больше утомили меня своими настойчивыми разговорами на те самые темы, которых мне в то время хотелось избегать, как слишком волновавших меня и еще не выясненных моим сознанием, в особенности в присутствии третьего — для меня чужого лица [Ге-младшего], который крайне нечутко добивался от меня категорических ответов. Проведши ночь в кабинете Льва Николаевича и на следующее утро не допущенный к нему его домашними в виду его занятий, не имея возможности оставаться долее, — я, не простившись с ним, уехал обратно в Воронежскую губернию. Об этом неожиданном для Льва Николаевича моем отъезде он и упоминает в своем письме». Внимательное рассмотрение писем Черткова и самого Толстого за данный период вносит значительные дополнения к сообщенному здесь. Чертков приехал к Толстому 6 ноября, по его приглашению, выраженному в телеграмме от 3 ноября. Из предшествующих этой телеграмме писем Черткова мы знаем, что он был в это время очень занят разными срочными местными делами (см. комментарий к № 32, — телеграмме от 3 ноября). Следовательно, он мог приехать лишь на короткое время. Но из этих же писем его мы внаем, что он мечтал увидеть Толстого у себя в Лизиновке. Судя по первому абзацу комментируемого письма, такой разговор — о поездке Толстого в Лизиновку на следующий же день, вместе с возвращающимся туда Чертковым — между ними, действительно, состоялся, причем Чертков, в качестве мотивов своего настойчивого приглашения, выдвигал свое горячее желание познакомить его с матерью, а также необходимость обстоятельно переговорить о задуманном народном журнале, к которому Толстой в последних своих письмах начинал уже проявлять живой интерес. — О беспокойном, напряженном состоянии Черткова в день этого московского свидания свидетельствует как вышеприведенное его собственное сообщение, так и вся вторая половина комментируемого письма Толстого к нему. Толстой же в эти первые дни своего пребывания в Москве, как видно из его письма, был в состоянии несколько апатичном. К этому обстоятельству, отнюдь не благоприятному для живого, чуткого общения, присоединилось то, что к нему приехал в это же время H.H. Ге-младший (см. о нем прим. 1 к п. № 16 от 2 мая 1884 г.). Что в общем разговоре на очень серьезные темы со стороны Толстого и Ге действительно было что-то неладное, как это отмечено в сообщении Черткова, свидетельствует и признание самого Толстого в одном из последующих его писем (см. № 36, от 13—14 ноября 1884 г.). Под этим тяжелым впечатлением Чертков расстался вечером с Толстым, надеясь утром вновь увидеть его и, может быть, все таки увезти его с собой в Лизиновку, как это было уговорено днем. Но увидеться с ним ему не удалось. По его воспоминанию, он не был допущен к Толстому его домашними «в виду его занятий», — как это бывало, может быть, в других случаях; по свидетельству же самого Толстого в комментируемом письме он просто проспал час отъезда Черткова. Как бы то ни было, Чертков уехал, даже не простившись с ним, и это вызвало в душе Толстого очень острое и тревожное чувство своей вины перед ним, высказанное как в письме от 7 ноября, так и в следующем письме, от 7/8 ноября, и в одновременно посланной телеграмме.