Письма · т. 85, № 123
Письмо В. Г. Черткову с 9 декабря 1886 г. по 10 декабря 1886 г.
1886 г. Декабря 9—10. Москва.
Давно не писал вам, милые друзья, а часто думаю о вас. Я в Москве. 1 Живу хорошо. Работы много, и бремя легко, и иго благо. Работал я для календаря, а потом драму. 2 Кажется, что я грешил с ней, очень уж ее отделывал. А это не следует, и от того хуже многое бывает. Теперь еще начал работу. Здесь видел Иванова. Он написал другой рассказ. 3 Я его строго раскритиковал. Но он, милый, вперед согласен с своими недостатками и обещался переделать. Видел Мар[ью] Алекс[андровну]. 4 Она устраивается в деревне. Ей все легко. Здоровье Ол[ьги] Алекс[еевны] 5 поправляется. Вчера был Сибиряков. 6 Он все устраивает свою общину и школы. Не могу сочувствовать его устройствам, но не могу не сочувствовать его доброй душе. Впрочем вы верно знаете подробно об Кавказе. 7 — Дома в семье у меня хорошо. Мы все дружнее, чем бывали прежде. Но с большим количеством детей и большими всегда идет у меня так. То один радует больше, другой огорчает, то на оборот. С Сергеем медленно, но хорошо идет. Ужасно осторожно. А Илья огорчает. Он поступает в солдаты и к сожаленью выбрал полк бывший гусарский — расходов — требований от людей — больше, и не серьезно. Кроме того он в этой роскошной жизни слабнет. Хочет подняться и опять падает. Лева милый мальчик. Девочки хороши.—
Ах! Что ж это вы не найдете тех приемов, того положения, в кот[ором] бы у вас были любовные отношения. Ведь они должны быть. 8 Если нет, то вы виноваты. Тут и толковать нечего. Избави Бог, главное, объяснять, почему это, как вы делаете в одном из писем. Причина одна, что мы плохи. И не то, что любви в нас мало. Это слишком общее и неточное выражение; а просто в нас гадость есть какая нибудь, которая торчит углом и мешает единению — гадость какая нибудь очень определенная: самолюбие, гордость, какая нибудь неясность в своем понимании жизни, какое-нибудь внутреннее противоречие. Часы не идут не от того, что нет в них масла, а просто от того, что в них попало лишнее. Поискать надо. Придумываешь хитрости, мудрости, а глядь, там огромная скорлупа. Только ее вынуть.
Я не о вас, я о себе говорю. Прощайте, милые друзья. Радуюсь мысли скоро увидать вас. И дела очень много, о к[отором] надо переговорить и не стоить писать, п[отому] ч[то] скоро приедете.
Л. Т.
- 1. Толстые переехали в Москву в 1886 г. 21 ноября.
- 2. О «Календаре с пословицами» и драме «Власть тьмы» см. прим. 2 и 3 к п. № 122 от 14 ноября 1886 г.
- 3. О каком именно рассказе H.H. Иванова (см. прим. 7 к п. № 104 от 3 апреля 1886 г.) говорит здесь Толстой, установить нельзя. В письме Иванова к Черткову зa ноябрь он называет несколько вновь написанных им рассказов.
- 4. М. А. Шмидт. См. прим. 1 к п. № 59 от 10—11 мая 1885 г.
- 5. O.A. Баршева. См. то же прим. к п. № 59.
- 6. Константин Михайлович Сибиряков. См. прим. 1 к п. № 53 от 16 апреля 1885 г. и письмо Толстого № 111 от 28—29 июня 1886 г.
- 7. Подробности о Кавказе — сведения о развале обеих кавказских общин — и сибиряковской, и озмидовской. 9 декабря H. Н. Иванов писал Черткову: «Озмидовы возвращаются с Кавказа. Дочь выходит замуж зa Спенглера».
- 8. По сообщению Черткова, мать его в последующие годы, постепенно освобождаясь от сектантской узости, становилась всё более терпимой, и отношения их не только смягчились, но стали совсем другими — нежными, взаимно-доверчивыми и уважительными.
Источник: Полн. собр. соч., т. 85, № 123, с. 416–420
Примечания
Полностью печатается впервые. Отрывок напечатан в ТЕ 1913 г., отд. «Письма Л. Н. Толстого», стр. 41. На подлиннике пометка рукой Черткова: «М. 10 Дек.» и архивный номер. Датируем расширительно, так как письмо это было получено в Лизиновке уже 12 декабря, а потому больше вероятия, что оно было написано 9 декабря.
Толстой отвечает здесь на письма из Лизиновки Черткова и А. К. Чертковой от 14—15 ноября и небольшое письмо, оттуда же, от 28 ноября. Большое письмо Черткова от 14—15 ноября почти целиком посвящено вопросу об отношениях его с матерью. Приводим из него лишь самое существенное. «Ваше письмо, полученное сегодня [от 10—11 ноября] меня обрадовало, как всякое ваше письмо, — пишет Чертков. — Но больше всего я обрадовался тому, что вы говорите, что у вас в семье всё лучше и лучше становится. Вы, очевидно, нашли секрет, как жить по-божьи с своими семейными... Со мною еще не так. Говорю о своих отношениях к своей матери. В настоящую минуту мы только что кончили ужинать. Мать сидит в своем кабинете взволнованная, сердитая, плачущая... Она жалуется Гале на меня, говорит, что я — это ее крест, посланный ей от бога... И произошло это совсем невзначай: здесь у учительницы произошла покража. Она, с одобрения моей матери, рассчитала свою служанку и обратилась к уряднику. Происходило несколько обысков в разных семьях, ничего не нашли... Брат бывшей служанки, в доме которого власти сегодня перевернули все вверх дном, — наш учитель столярного ремесла. Я с ним сегодня работал, и он ожесточенно рассказывал мне подробности сегодняшнего обыска, и что никто из его семьи не может показаться на улицу: все указывают на них, как на воров. Я рассказал об этом матери, для того чтобы она по крайней мере знала..., какие результаты всех этих полицейских мер... Мать пришла в большое раздражение, стала обвинять меня в нигилизме... Я чувствую, разумеется, что я виноват; но не вижу еще, в чем именно, и жду Галю, как своего судью и наставника... В одной уверенности, что она меня понимает, я чувствую большую поддержку, и вместе с тем я знаю, что она не станет мне поддакивать. Я рад также и за мать, что она решилась высказаться Гале. У Гали именно такой характер, что она выслушает, но не подольет масла в огонь, а наоборот скажет тихо, кротко именно что нужно. Для матери это гораздо лучше, чем одной искать в излюбленных евангельских “текстах” и молитве силы для перенесения воображаемого креста... Я вам рассказал всё это подробно, потому что это наглядный пример тех столкновений, которые постоянно происходят между матерью и мною; и вы поймете наши отношения... Когда посмотрю на ее сжатые губы и холодный, само праведный взгляд..., когда почувствую ту стену, которую она сама, или ее вера, воздвигла между нами и которую она почему-то так старательно поддерживает, тогда — а это бывает часто — я чувствую в себе какое-то холодное, черствое отношение к ней... Я знаю, что еслиб я ее пожалел, то тотчас бы почувствовал к ней любовь. И как я жажду этой жалости, любви к ней. Но не умею вызвать в себе этого чувства».
В письме А. К. Чертковой от 15 ноября, приложенном к письму Черткова, она пишет Толстому, отвечая на его ласковые строки, относящиеся к ней: «Дорогой наш, родной Лев Николаевич, как меня тронули ваши сердечные строки — и сказать не могу. Могла ли я думать, что вас огорчает мое молчание... А ведь сколько раз хотелось мне писать вам, и какая-то робость все сдерживала меня... Еще хочу сказать, что вы напрасно, право, думаете, будто я могла “обидеться” на то, что вы мне долго не отвечали... Я еще в Петербурге просила В. Г. передать вам по поводу этого, что и не ждала даже от вас письма,... так как Павел Иванович мне на словах передал то, о чем вы с ним говорили по поводу нашей женитьбы... В. Г. привез мне от вас начало вашего письма ко мне, ваши мысли о жизни и смерти и о переходе от личной жизни к вечной, мировой. Мысли эти так близки мне и так много помогли мне, что я особенно дорожу этими листками. Я не то, что читала их, а как-то впитывала, вливала в себя их содержимое. И как это всё просто!.. Мне так много хочется писать вам, что не знаю, напишу ли что-нибудь. А так как — что у кого болит, тот о том и говорит, то и я напишу о том, что ближе всего меня касается теперь, в чем я затрудняюсь и смущаюсь. А это — наша совместная жизнь втроем, т. е. с матерью Димы. — До вчерашнего дня я себя чувствовала как в гостях вблизи нее, хотя и отношения скорей хорошие, но теплоты, искренности между нами мало. Отсутствие непосредственности во мне мешает мне отнестись к ней так, как чувствую, следовало бы. Искусственных же усилий над собой не могу, не в силах употреблять, мне противно всё, что хотя немного смахивает на лицемерие. Мало во мне христианской общительности — вот беда! а между тем я глубоко верю в силу всепобеждающей любви... Вчера вечером мы много и откровенно с ней говорили. Это в первый раз, — дай бог, чтобы не последний. Несмотря на то, что предмет разговора был очень тяжелый (она обвиняла Диму в отсутствии любви к ней и сама высказала много раздражения против него), но всё же к концу как-то смягчилась и успокоилась, и я почувствовала, что мы стали ближе... Я убедилась, что вся ее самоуверенная, холодная осанка только маска и что она самая жалкая, беспомощная женщина, несмотря на свою веру, которая ей ровно ничего не дает... Вообще она произвела на меня вчера впечатление слепой и, во всяком случае, несчастной... О себе хочется сказать, что мне хорошо. Дима меня любит больше, чем я думала. Прочла его письмо к вам, он меня всё хвалит, а я не буду хвалить его. Он думает лучше обо мне, чем я есть. А его вы знаете, — какой он»...
В небольшом письме Черткова от 28 ноября, тоже с припиской от его жены, он сообщает, между прочим, что они много работают для «Посредника» и думают пробыть в Лизиновке еще недели две.