21 января

Писал немного, но так неакуратно, неосновательно и мало, что ни на что не похоже. Умственные способности до того притупляются от этой бесцельной и беспорядочной жизни и общества людей, к[оторые] не хотят и не могут понимать ничего немного серьезного, или благородного. Я без гроша денег, и это положение заставляет меня бояться, чтобы не подумали обо мне дурно, что и доказывает, что я мог бы сделать дурное. В карты не хочу больше играть, не знаю, как поможет Бог. Какую же хваленую пользу делает мне Кавказ, когда я веду здесь такую жизн? Приехав в Тулу, я невольно вступлю опять в колею Куликовских, Гаш и Лютиковых. Нет, баста! —

Встал рано. Долго дожидался Балты. Необдуманно поехал было с пьяными солдатами. Спасибо, казначей приехал зa мной. В Николаев[ской] встретил Чикина и с ним написал записку Ал[ексѣеву]. Доехал до Галюгая. —

Вот факт, кот[орый] надо вспоминать почаще. Текерей 30 лет собирался написать свой 1-й роман, а Алекс[андръ] Дюма пишет по 2 в неделю.

Никому не нужно показывать, до напечатания, своих сочинений. — Больше услышишь суждений вредных, чем дельных советов.

Есть особенный тип молодого солдата с выгнутыми назад ногами. —

1) Гадал. 2) Из тщеславия дал на водку солдатам, 3) ленился думать, 4) был нерешителен — в оказии и вечером. — Издержал 3—15. — Остаток 103—63. Долгу 240. —

Происш [ествия] и Зан [ятия]. 2 Мысли к пр [авилам]. Мысль к З [апискам] Ф [ейерверкера]. 4 Отступ [ления]. Счеты.

Встал в 8-м. Написал письмо Василью. Дневник, Евангелие прочел и думал и переписывал дерево. Болтал с Ник[олинькой]. В 3 пош[ел] за журналами. С детьми болтали и играли. Вар[инька] уже начинает кокетничать. В 8 не выдержал, поехал к Сушк[овым]. Une soirée. Просто обрадовались мне. Книги авторов приглашенных на столе. Мало убить за это. Вышучиванье И. С. не удалось. К. Т[ютчева] любит людей только потому, что ей Бог приказал. — Вообще она плоха. Но мне это не всё равно, а досадно. —

Николинька видел 21 Января 3 звонка. 1) Сережа, 2-й) я, 3-й Митинька. Это был день его смерти. — Господи, помилуй меня.

Раньше, поработал, читал Марка Подвижника — много хорошего, пошел к Покровскому. Разговор с нею о спиритизме, вере и о ее несчастье — потере сына. Встретил Самарину — она хрипит и говорит грустно: c’est le commencement de la fin. Дома хорошо. Давыдов обедал. Он добрый — прокурор, но нравственно неожиданно движется. Потом Семенов. Очень мил — растет. Ясен, спокоен и тверд. Потом Хабаров, масажист. Как будто интересуется вопросами жизни. Потом Анненкова милая с двумя девицами, потом Брашнин, потом Алехин. Лева всё сидит с нами — он растет. —

Поправлял комедию, читал. Катался с ребятами на скамейках. С[оня] очень всё взволнована, суетлива.

Странное дело эта забота о совершенстве формы. Не даром она. Но не даром тогда, когда содержание доброе. — Напиши Гоголь свою комедию грубо, слабо, ее бы не читали и одна миллионная тех, к[оторые] читали ее теперь. Надо заострить художественное произведение, чтобы оно проникло. Заострить и значит сделать ее совершенной художественно — тогда она пройдет через равнодушие и повторением возьмет свое.

Думал еще о вере: Вера есть необходимое условие жизни. То, во что надо верить — тайна — есть условие всякой жизни — движения. Без тайны не было бы возможности движения вперед к неизвестному. Если бы я был там, куда я иду, я не шел бы. Движение к этому неизвестному и есть жизнь. Любовь к этому неизвестному есть вера. Идти все-таки во всяком случае будешь.

Но вера сделает то, что будешь идти с радостью. Еще думал: говоря с Евдокимовым и убеждая его в том, что ничего нет ни исключительного, ни страшного в том, что он теряет умствен[ные] способности, если бы это б[ыла] и правда, я говорил ему о себе, повторил то, что давно думал, именно то, что всякий человек есть всегда, с рождения, непрестанно гибнущее существо. (Ребенок, как говорит Лao-дзе — делаясь крепким и жестким, теряет уже гибкость и жизненность.) Физическая гибель для человека, сознающего себя в духовном я, обнажает только всё больше и больше духовное я. — (Гибель мышц рук и ног, а также гибель мозга.) В сознание моего духовного я не входит моя умственная сила. Сознание это в чем-то другом — в смирении, преданности воле божьей — в том, чему большей частью мешает и физическая и умственная сила. — Из погибели физического я вылупляется невольно я духовный.

Ездил на Козл[овку].

Пропустил больше недели. Нынче 29 Ян. 1905. Я. П.

Пишу «Единое на потребу», и от того ли, что я соединил два разные начала или просто не в духе, пишу, но идет плохо. Был все время Поша. Очень люблю его. Саша уехала в Пет[ербургъ]. С[оня] в Москве. Сережа здесь, и мне тяжело с ним. Хочу победить себя, но еще не могу. Рад, что после одного, первого спора (не очень резкого) не пошел дальше. Нынче получил 2-ое письмо от Гали — нехорошее. Есть задор и отсутствие серьезной внутренней религиозной работы. Спорить, доказывать тоже нельзя и потому не надо. Утром нынче было через Ледерле письмо от двух отказавшихся от службы матросов: они в Кронштате в тюрьме. Хочу сейчас написать им и их начальнику. Поискал в календ[арѣ] имя начальника — не нашел. Раздумал писать. Утром б[ылъ] от Накашидзе милый человек Кипиани, к[отор]ый рассказал чудеса о том, что делается на Кавказе: в Гурии, Имеретии, Менгрелии, Кахетии. Народ решил быть свободн[ымъ] от правительства и устроиться самому. Душан записал. Надо будет изложить. Это — великое дело. Бывают разные состояния: что совестно, грустно, досадно, умиленно, а нынче состояние: все не важно, не интересно, не стòит.

Записать надо всетаки многое:

1) Слушал политическия рассуждения, споры, осуждение, и вышел в другую комнату, где с гитарой пели и смеялись.

И я ясно почувствовал святость веселья. Веселье, радость, это — одно из исполнений воли Бога.

2) В последнее время я почувствовал, как я духовно спустился после той духовной, нравственной высоты, на к[отор]ую меня подняло мое пребывание в общении с теми лучшими, мудрейшими людьми, к[отор]ыхъ я читал и в мысли которых вдумывался для своего Круга Чтения. Несомненно можно духовно поднимать и спускать себя тем обществом присутствующих или отсутствующих людей, с к[оторымъ] общаешься.

3) Мы так привыкли к болтовне об общем благе, что уже не удивляемся на то, как человек не делая никакого дела, прямого труда для общего блага, не высказывая никакой новой мысли, говорит о том, что, по его мнению, нужно делать, чтобы всем б[ыло] хорошо. В сущности, ведь ни один человек не мож[етъ] знать хорошенько, что ему самому нужно для его блага, а он с уверенностью говорить о том, что нужно для всех. Это — особенная черта только нашего времени. Платон, Солон, Конфуций, Сен Симон, Фурье, Овен высказывают новые идеалы и новые законы; рядовые люди работают для себя, своей семьи, своей общины, предлагая свои мнения о ближайших интересах; но что такое, какое значение всех этих разговоров и статей о всем известном и надоевшем?

4) Записано: Я делаю то, что есть. Это значить то, что жизнь нетолько моя вся от рождения до смерти, т. е. я, какой я стал во всю жизнь, но и жизнь всего мира, все это есть, но мне не видно по моей ограниченности; это открывается мне по мере моего движения в жизни. Это есть, а я делаю это. В этом жизнь.

5) Жизнь моя открывает мне меня самого. В этом открытии себя и есть жизнь. Вся моя жизнь есть один поступок.

И поступок этот совершен. Я только не знаю его. — Что же, стало быть, человек не свободен? — Отчего? Я делаю себя и жизнь. И то, что я делаю, этого самого и хочет Бог. Те отступления, к[оторыя] я делаю от прямого направления воли Бога, для меня важны, лишая меня блага, но (для Бога) для общего хода жизни так ничтожны, что различие их незаметно. Воля Бога — как бы цилиндр, в пределах к[отораго] направляется моя воля, давая мне благо или зло, но во всяком случае не выходящая из воли Бога. Убийство сейчас дурно, дурно для того, кто его совершает, но последствия его: раскаяние, жалость, возмущение производят тоже благотворное действие, как и добродетель самопожертвования, любви.

Андрюша сейчас уезжает в П[етербургъ]. Как не могу любить одного, так не могу не любить другого.

Вчера хорошо гулял пешком, и среди не думанья вдруг мысль, и хорошая, и оч[ень] хорошая. Запишу. Попробовал «Павла». Вижу возможность. С Ч[ертковым] хороший разговор. Нехороший, задорный разговор с Зосей об искусстве. Записать:

1) Мы, крошечные отделенные существа с нашими случайными внешними чувствами (таких чувств может быть милионы разных. Мы и видим разные у животных), мы этими чувствами творим мир, нами познаваемый, с микроскопическими животными и небесными телами, и живем в полной уверенности, что мир действительно такой, и такой только и есть. Какая глупость! Не говоря уже о том, ч[то] мир-то этот нелепый в бесконечном времени вперед и назад и в бесконечном пространстве, с бесконечно великими частями материи и такими же бесконечно малыми частицами материи, т. е. совершенная чепуха, не говоря уже об этом, разве не очевидно, что то, что мы называем действительно существующим миром, есть произведение чувств одного, случайно одаренного известными, исключительными чувствами существа — человека. Так что тот мир, к[отор]ый мы воображаем, ч[то] существует один, есть только одна из бесчисленных возможных случайностей. Знаем же мы, что это так, п[отому], ч[то] знаем по участию в нем, что есть другой мир, независимый от тех или иных чувств, мир духовный, — один, только один. Этот другой мир мы не можем сказать, ч[то] знаем, но можем и должны сказать, ч[то] он есть. И знать то, что он есть — великое благо.

Забыл записать: Забота о славе людской, о мнении людей не есть одна из слабостей людских, один из соблазн[ов], как думают многие, нет, это соблазн из соблазнов. На нем почти все, если не все грехи людей: и богатство, и ученость, и властолюбие, и раздражение, и ненависть, и отчаяние, всё на этом. Для того, чтобы почувствовать всё губительное значение этого ужасного соблазна, стоит только представить себе жизнь, свободную от него, жизнь, посвященную всю исполнению воли Бога, с совершенной беззаботностью о суждении людей. Только представи[ть] себе это живо во всех случаях жизни — и представится удивительная, неиспытанная свобода и сознание своего человеческого, божественного назначения. (Не умел ясно выразить, ч[то] чувствовал.)

Января 1910 г. Я. П. 1) Чем определеннее и решительнее решаются вопросы о неизвестном, о душе, о Боге, о будущей жизни, тем неопределеннее и нерешительнее отношение к вопросам нравственным, к вопросам жизни.

2) Нет более распространенного суеверия, как то, что человек с его телом есть нечто реальное. Человек есть только центр сознания, воспринимающего впечатления.

3) Пространство и материя, время и движение, а также и число суть понятия, которые мы не имеем права относить к явлениям вневременным и внепространственным, как душа, Бог.... Нельзя говорить про Бога, что Он один или три (число), или про душу, что она будет, или «на том свете».

Все это понятия пространственные или временные, и потому, относимыя к внепространственному и вневременному, не имеют никакого смысла.

4) Мы говорим о жизни души после смерти. Но если душа будет жить после смерти, то она должна была жить и до жизни. Однобокая вечность есть бессмыслица.

Янв. Проснулся с странным чувством, ничего не помню, так что не узнал детей. Болела голова и большая слабость. Ничего не мог делать, но думалось хорошо о близкой смерти и кое что записал. Были три Бул: — гаков, — ыгин, — анже. Много спал и нынче