22 января

Получил издание о всемирном мире. Messia’s Kingdom — хорошо и кстати. Приходила трогательная женщина с 4-мя детьми и матерью — муж университетск[ого] образования, алкоголик, бьет, выгоняет, спрашивала, что с ним делать? Да, одно из двух: принять в семью и губить детей, или выгнать в шею. Одного же, что нужно — лечения с любовью — нету. Да и то не знаю, так ли? Да, кажется, по божью надо принять его. — Всё ничего не делаю. Ваничка хворает очень. Пошел к Алехину и Самарину. С обоими б[ыл] плох. С Алехин[ым] ненужные разговоры, а с Самари[ным] и ненужные и раздраженные, о правительстве и Менгден. В разговоре с Ал[ехиным] уяснилась следующая притча. Поручил помещик именье прикащику; прикащик пригласил всех своих родственников, кроме того старосту и выборных и составил сложное управление на образец Лутовиновского (И. Тургенев). 1) Управляющий (2000), 2) Помощник его (1000), 3) Бухгалтер, 4) Управляющий контор[ой], 5) его помощ[ник], 6) Врач телесн[ый], 7) Врач духовн[ый], 8) Цензор, 9) Умиритель, 10) Соединит[ель] и т. п. Всё с именья шло на них. Неужели найдутся такие люди, к[оторые] скажут, что для улучшения имен[ья] нужно внушить управителям добросовестность в исполнении их обязанностей. Такие найдутся только из участников управления. Свежему же человеку ясно, что надо прежде всего всех уничтожить, а потом установить уж то[лько?] тех, к[оторые] окажутся нужны.

После обеда пошел к Машеньке, там тихо посидел до 11-го и пришел домой. Дома хорошо, только болезни.

Встал рано, поправлял всё утро комедию. Надеюсь, что кончил. Ходил в школу. М[аша] хворает, написала хорошее письмо П[оше]. Т[аня] хороша, проста, бодра, добра. Читал прежде еще книгу изречений индейск[ой] мудрости. Много хорошего и общего. — Очень я, благодаря комедии и игре Власти Тьмы в Пет[ербурге] и Берлине, стал поддаваться удовольствию похвал. Хотел ехать к Сереже. Не успею. Теперь 10 час[ов].

Почти все время был болен, т. е. приближался к смерти. И доволь[но] хорошо жил. За это время написал письмо Г[осударю] и послал через Ник[олая] М[ихайловича]. И письмо, и он нынче в Петерб[ургѣ]. Не знаю, передаст ли. Превосходная книга Мадзини и мысли Рёскина.

Нынче приехал Граубергер, говорит совершенно справедливо, что для христианина в наше время есть только одно приличное местопребывание — тюрьма.

За это время записано:

1) Если веришь в Бога, то веришь, что все, чтò совершается, все благо: страдания, болезнь и др., — это все только приготовления к новой неожиданной радости. И потому кто верит в Бога, тот всегда должен быть радостен; радостен и добр. И подтверждается это сейчас же тем, что кто верит в Бога и потому радостен, того сейчас все любят и ему хорошо.

2) А чтобы быть радостным всегда, надо только одно: то, чтобы пользоваться с благодарностью теми радостями, к[оторыя] соответствуют желаниям; на те же события, к[оторыя] кажутся непрiятн[ыми], несогласными с желаниями, смотреть как на обещание радости и во всяком случае как на испытания.

3) Доказательство, что это так, в том, что прошло испытание, всегда жалеешь, что не воспользовался им, а мог бы.

4) Бог в пределах есть жизнь. Движение в этих пределах есть расширение их.

5) Есть ли будущая жизнь? Будущая — не знаю. Знаю то, что есть Бог, по воле кот[ораго] я вступил в эту временную жизнь и живу в ней. Кончится эта временная жизнь по воле Его же. Стало быть я буду опять в Его воле. Так что: от Тебя исшел и к Тебе иду, или скорее: я всегда был в Тебе и остаюсь в Тебе. В этом ответ.

6) Иногда близость смерти тревожит. А иногда — именно, когда не думаешь, а отдаешься — так легко и просто.

7) Смерть есть уничтожение «я», т. е. отделенного и потому матерьяльного, или скорее иллюзии чего то реального, т. е. матерьяльного существа. В действительности уничтожаются только пределы, в роде освобождения сжатого пара или газа. Он исчез и кажется, что он уничтожился, но он только вступил в новые соединения.

8) Личность — мое «я» должно быть орудием служения. И это можно. Когда же употребляешь это орудие, то является вопрос, кто тот, кто употребляет его? Это тот, кто не есть орудие, кто не матерьялен, кто вне пределов — Бог во мне. Только начни заниматься орудием: чистить, украшать, беречь его, и нет жизни, и подвержен всем мучениям. Только кто употребляет его, живет и растет.

9) Мы так привыкли считать свое орудие собою, что нам страшно его уничтожение. (От этого и бывает у меня двоякое отношение к ожидаемой смерти).

Стоит привыкнуть считать собою то, чтò употребляет орудие, и не может быть страха, а только сознание неловкости, что отнято прежнее орудие, а новое не дано еще.

Признание работника, работающего орудием, есть признание Бога.

23 Янв. Гаспра. 1902. Е. б. ж.

Здоровье все хорошо, но смерть близка. Плохо работалось. Нынче занимался купоном и колеблюсь, оставить или уничтожить чертей. Вчера и нынче очистил все письма. Думал:

1) К правительству надо выяснить свое отношение. И отношение это может быть двоякое: или правительство есть необходимое условие порядка, и надо подчиняться и служить ему; или признать то, что я признаю и что нельзя не признать, что правит[ельство] есть шайка разбойников, и тогда надо, кроме того, что стараться просветить этих разбойников, убедить их перестать быть разбойниками, самому выгородить себя, насколько это возможно, от участия с этими разбойниками в пользовании их добычей. Главное, не делать то, что делают теперь либералы: признавать правительство нужным и бороться с ним его же орудиями. Это детская игра.

2) Ночью думал: что такое время? Отчего оно как будто идет и идет медленно? Ведь ничего не идет, а только я сличаю различные движения, так что времени нет или оно стоить. A кроме того, всякий промежуток времени есть частица бесконечности, т. е. ничто. Если допустить время бесконечное, то нет различных существ. Все существа суть различные соединения, а так [какъ] эти соединения происходят бесконечно, то все повторятся бесконечное количество раз, и нет их уничтожения. Запутался. Чепуха. Устал.

Здоровье хорошо. Делал Кр[угъ] Чт[енiя]. Вчера и третьего дня писал рассказ из Максимова. Начало недурно. Конец скверно. Соня приехала из Москвы. Пр[авительство], Р[еволюцiонеры], Н[ародъ] очень, как и должно б[ыло] быть, не понравилось всем и немыслимо напечатать. Сейчас написал Саше длинное письмо. Живу довольно внимательно к себе. Записать надо одно:

1) Жизнь одного человека есть приближение к смерти. Жизнь всего человечества, всего мира есть тоже самое. Мир farà da sé. Не знаю, имеет ли он или не имеет сознания, но про себя я знаю, что я сознаю себя, и сознаю себя умирающим. Что же такое это умирание? Умирание это есть сначала все большее и большее понимание вместе с развитием похотей, затемняющих понимание, и к концу затихание похотей и просветление понимания и совершенствование. Так что в общем умирание, или смертная жизнь есть ничто иное, как все большее и большее просветление. Я сознаю это. Следовательно, для того, чтобы мне жить по закону своей жизни, по течению, мне надо жизнь свою полагать в просветлении и совершенство[ванiи]. И это одно не боится смерти.

2) Я пришел откуда-то и уйду куда-то. Есть требования этой временной, промежуточной жизни, и требования той, из к[оторой] я ушел и в к[оторую] уйду — всей жизни. Надо жить для всей — по её требованиям и законам.

3) Мне представляется все во времени. Но есть, действительно есть все только вне времени. Я не могу видеть Всего. Это Все только по немногу, частично открывается мне. В этом жизнь наша смертная в мире.

Начинаю новый дневник в очень телесно слабом состоянии, но душевно не так дурно — помню себя и свое дело, хоть не всегда, но большей частью.

Вчера б[ыл] Архиерей, я говорил с ним по душе, но слишком осторожно, не высказал всего греха его дела. А надо было. Испортило же мне его рассказ Сони об его разговоре с ней. Он, очевидно, желал бы обратить меня, если не обратить, то уничтожить, уменьшить мое, по их — зловредное влияние на веру в церковь. Особенно неприятно, ч[то] он просил дать ему знать, когда я буду умирать. Как бы не придумали они чего-нибудь такого, чтобы уверить людей, что я «покаялся» перед смертью. И потому заявляю, кажется повторяю, что возвратиться к церкви, причаститься перед смертью, я так же не могу, как не могу перед смертью говорить похабные слова или смотреть похабные картинки, и потому всё, что будут говорить о моем предсмертном покаянии и причащении — ложь. Говорю это п[отому], ч[то], если есть люди, для к[оторых] по их религиозному пониманию причащение есть некоторый религиозный акт, т. е. проявление стремления к Богу, для меня всякое такое внешнее действие, как причастие, было бы отречением от души, от добра, от учения Христа, от Бога.

Повторяю при этом случае и то, что похоронить меня прошу также без так называемого богослужения, а зарыть тело в землю, чтобы оно не воняло.

Вчера читал с большим интересом в Современном Мире ст[атью] Лукашевича о жизни. Нет конца, но удивительно всё направление статьи: найти определение жизни вне сознания, а в наблюдении и изучении внешнего мира.

Если бы и б[ыло] доказано, что кроме механическ[их], физич[еских] и химич[еских] сил есть еще силы (пускай назовут их, как хотят), останется тайна отделенности каждого организма — существа, живущего, умирающего и порождающего себе подобных. Тайна «я», отделенности, тайна большего или меньшего сознания.

Если бы и удалось свести жизнь к общим законам, то почему отдельность сознания?

Всё дело в том, что человек знает прежде всего себя, свое я, и находит это я связанным пределами пространственным и временным, и наблюдая и изучая явления простр[анственные] и временные, приходит к признанию сначала таких же, как и он, отделенных существ — организмов, а потом и к признанию существ, уже не отделенных, а сливающихся в одно: кристалов, молекул, атомов. И естественно видит в них тот предел пространственный и временный, к[оторый] его ограничивает. Натыкается на бессмысленность бесконечности признанием мира таким предметом, центр к[оторого] везде, а пределы нигде. Т. е., исходя от самого известного: себя, своего сознания, разумный челов[ек] невольно приходит к познанию сначала ближайшего к себе, потом более отдаленно[го] и наконец к сознанию непостижимости. — Матерьялисты же исходят из наблюдения и, дойдя до атомов, до бесконечности миров, не останавливаются перед этим, а от атомо[в] и бесконечности миров, т. е. от непознаваемого, исходят для познания познаваемого, т. е. себя.

Читал Лозинского. Необыкновенно хорошо. Только жалко, что слишком бойко, газетно-журнально. Предмет же настолько важный, что требует самого серьезного, строгого отношения.

Вчера хорошо ездил далеко верхом и хорошо думал. Дома вечер большая слабость. Был Ч[ертков]. Как всегда, хор[оший] разговор. Нынче опять чудное утро, но очень слаб. Записал оч[ень] плохо Д[етскую] М[удрость] и ничего не могу делать. А многое хочется. Что-то надо б[ыло] записать важное — забыл. Одно помню: о «свободе воли». Как неправильно говорить о «свободе воли». Точно как будто кто-то от чего-то освободил[ся]. Свобода света, свобода тяготения. То, что называют свободой воли, есть сама жизнь, то, что мы называем жизнью, но что и называть-то ничем нельзя. Свободой воли мертвые люди называют ту жизнь, к[отор]ую они утратили и о к[отор]ой удержали смутное воспоминание.

Янв. немного получше, по крайней мере, память возвратилась. Была жалкая девушка и Андрюша. Читал интересные письма и многия ответил. Особенно одно замечательное, несмотря на ужасающую безграмотность, глубиной и сериезностью мысли человека, явно отрицающего уже всё, вследствие явно ложных религиозных утверждений, принятых им прежде. Иду обедать.

Вечером чувствовал себя лучше. Немного поправлял Н[а] К[аждый] Д[ень].