10 октября

Целый день ленился. Убил 2 куропаток. Весело болтал с Ник[олинькой].

В дороге.

Получил деньги. Истратил довольно много на пустяки, играл в карты. Купил лошадь и перешел на новую квартиру. Журнал подвигается медленно. За то я начинаю немного остепеняться. — Важнее всего для меня исправление от лени, раздражительности и безхарактерности. —

Нахожусь в лениво-апатически-безысходном, недовольном положении уже давно. Выиграл еще 130 р. в карты. Купил лошадь и узду за 150. Какой вздор! моя карьера литература — писать и писать! С завтра работаю всю жизнь или бросаю все, правила, религию, приличия — все. —

Всё у Арс[еньевыхъ]. Еду нынче. Утром злоба прошла и теперь, приехав домой нездоровый и выспавшись, я решил, что виноват и надо объясниться с ней, но только иначе.

Вчерашнее спокойствие рухнулось. Вчера писал письма, спокойно распоряжался; нынче пошел на тощак по хозяйству и послал в стан Егора. Оно справедливо и полезно; но не стоит того. —

Нынче написать К[атерине] Н[иколаевне] и Alexandrine; и начать бы Казака. —

У нее. На охоте. Лисица. Борона. Тупое, мелкое и добросовестно степенное самолюбие.

Встал позднее. Понемногу лучше. Пересматривал и поправлял всё сначала. Испытываю отвращение от всего этого сочинения. Упадок духа большой. Работал до 4 и спал. После обеда шил и опять Обломова. История любви и описание прелестей Ольги невозможно пошло. Лег поздно.

Почти месяц не писал, а казалось, что только вчера. За это время, хотя в очень дурном виде, но окончил изложение веры. За это время были японцы с письмом от Кониси. Они, японцы, к христианству несравненно ближе, чем наши церковн[ые] христиане. Очень я их полюбил. Лева слаб. С С[оней] хорошо, хотя и слабо, но борюсь любовью. Хочу всё изложение веры писать сначала. Вчера хорошее письмо от Веригина Петра. Нынче всю ночь думал о смысле жизни и хотя есть и другое что записать, хочу записать это.

Весь мир есть не что иное, как бесконечное пространство, наполненное бесконечно малыми бесцветными, беззвучно двигающими[ся] частицами материи. В сущности, даже и этого нет: я узнаю, что это частицы материи, только по их непроницаемости, непроницаемость же я могу знать только по своему чувству осязания и мускульному чувству. Если же бы у меня не было этого чувства, то я не знал бы и о непроницаемости и о материи. О движении тоже я, строго говоря, не имею права говорить, п[отому] ч[то], если бы у меня не было чувства зрения и опять мускульного чувства, я не знал бы ничего и об движении. Так что всё, что я имею право утверждать о внешнем мире, есть то, что что-то есть, что-то совершенно мне неизвестное, как это давно сказано и браминами, и Кантом, и Беркелеем. Есть какой-то предлог — какая-то песчинка, вызывающая раздражение в раковине улитки и произведшая жемчужину (sécrélion, выделение улитки), весь наш внешний мир. Что же есть?

Есть я сам с своим представлением себя, солнца, деревьев, зверей, камней.

Откуда же взялись эти: солнце, растенья, звери, камни, я сам с своим телом? Из моего представления, из того, во что я в своем представлении пр[е]образил некоторых из этих бесцветных, беззвучных атомов. Что же такое мое представление? Мое представление — это я, то, что я называю собой. Стало быть, самое главное, самое важное, самое настоящее это то, что я называю собой. Но что ж такое то, что я называю собой? Есть ли это что-нибудь произвольное, от меня зависящее? Нет: это — что-то независящее от меня, предопределенное. Я не могу не быть собою и не иметь те представления, какие имею. А именно то, что я включаю в себя малую часть этих движущихся атомов и считаю их собою, все же остальные атомы вижу в форме существ, более или менее подобных мне. Мир представляется мне весь состоящим из таких же существ, как я, или подобных мне.

Так что, включая известное число атомов в то, что я называю собою, я представляю себе это свое отдельное существо чем-то цельным, отдельным от всего мира и живущим среди таких же во времени и пространстве живущих существ, и это называю жизнью.

Жизнь — в этом выделении себя из всего остального. Выделение же это не имеет в себе ничего матерьяльного, несмотря на то, что оно выделяет, как будто, материю.

(Чепуха.)

Всё, что живет, выделяет себя из всего остального. Только выделение это и есть жизнь. Не будь этого выделения — не будет ничего, кроме какой-то таинственной основы жизни, к[оторую] мы называем материей. Когда человек умирает, он перестает выделять себя из всего остального. Так что Запутался. А есть что сказать.... Постараюсь, когда буду в силах.

Продолжаю писать то, что имел сказать, о чем снилось всю ночь. Именно:

Люди думают, что жизнь их в теле, что из того, что происходит в теле: дыханья, питанья, кровообращен[ия] и т. п. происходит жизнь. И это кажется несомненным: остановятся питание, дыхание, кровообращение и кончается жизнь. Но кончается ведь жизнь тела, жизнь в этом теле..... И действительно, если считать, что жизнь происходит от процессов тела и только в теле, то как только кончаются процессы тела, должна кончиться и жизнь. Но ведь это произвольное утверждение. Никто не доказал — и не может доказать, что жизнь только в теле и не может быть без тела. Утверждать это всё равно, что утверждать, что солнце зашло, что кончилось солнце. Надо прежде решить, что такое жизнь? То ли, что я вижу в других, как она начинается и прекращается, или то, что я знаю в себе. Если она то, что я знаю в себе, она только и есть, и потому она не может уничтожиться. То же, что в телах передо мной кончаются процессы, соединенные с жизнью во мне и других существах, показывает мне только то, что жизнь куда-то уходит из моих чувственных глаз. Уйти же, уничтожиться она никак не может, п[отому] ч[то] кроме нее ничего нет в мире. Вопрос, стало быть, мож[ет] быть в том: уничтожится ли, может ли уничтожиться моя жизнь? И уничтожение тела человека есть ли признак уничтожения его жизни? Для того, чтобы: ответить на этот вопрос, надо прежде всего решить, что такое жизнь. Жизнь есть сознание моей отдельности от других существ, существование других существ и тех пределов, кот[орые] отделяют меня от них. Жизнь моя не связана с моим телом. Может быть тело, но не быть сознания моей отдельности — как у спящего, у идиота, у зародыша, у припадочных. Правда, не может быть жизни без сознания тела; но это оттого, что жизнь есть сознание своей отдельности и своих пределов. Сознание же своей отдельности и своих пределов совершается в нашей жизни в пространстве и времени, но может совершаться всяким другим образом, и потому уничтожение тела не есть признак уничтожения жизни.

(Неясно и не то.)

Утром долго не мог взяться за работу, потом опять поправил конец и чувствую, что все еще не кончил. Погулял. Дождь.

Неприятное впечатление, к[оторое] в то время, как получил, не успел преодолеть: это Л[евино], переписываемое девочками какое то писание. Tout comprendre...

Ездил верхом далеко по тульск[ой] дороге и кое что думал. Запишу прямо сюда, а не в книжку.

1) Если человек все говорит про поэтическое, знайте, что он лишен поэтич[ескаго] чувства. То же о религии, о науке (я любил говорить о науке), о доброте — тот зол.

2) Я теперь беспрестанно застаю себя на чувстве недоверия к реальности этого мира. Зачем весна, лето, осень. Разве нельзя совсем иначе. И разве не ясно, что это только случайность, а одно есть ничто. Так я и чувствую. Ничто этот мир, а чтò — это я, моя душа.

И я вспомнил, как я смотрел на мир в детстве. Как несомненно б[ыло], что этот мир единственный и даже не единственный, a настоящий, так что все, кроме него, фантазия. А теперь я знаю, что этот мир фантазия. От детского представления о мире, т. е. собственно о моем телесном я, до теперешнего ясного сознания его случайно[сти] и ничтожности, я проходил (и вс[ѣ] проход[ятъ]) много ступеней. Это надо еще разъяснить.

3) Хорошо ли женское образование? Хорошо. А хорошо ли курсы? Скверно. Отчего? От того, что они, как всякая школа, ставят людей в положение особенно восприимчивое к гипнозу. A девушки особенно склонны к этому. Все школы это усыпление. Настоящее невредное образование приобретает каждый только один, как все хорошее приобретает всякий только один, т. е. не один, а с Богом.

4) Думалось как-то хорошо по случаю моих отношений к людям близким, что эта близость к ним не безразлична, а обязывает. Не могу сейчас лучше сказать. — Что через мои отношения с ними я устанавливаю новую форму.

Я очень хорошо физически себя чувствую.

11 Окт. 1900. Я. П. Е. б. ж.

Страшно сказать: не писал почти два месяца. Нынче 10 Октября 1901. Гаспра, на южн [ом] берегу.

Здоров[ье] все также плохо. То ухудшения, то улучшения, но слабые. Прежнее здоровье окончательно кончило[сь]. И так хорошо, и не только и так хорошо, но именно хорошо. Приготовление к переходу.

Приехали сюда 8[-го сентября] с Булан[же], Машей и Колей. Саша очень мила. Теперь здесь Сережа. Внутренняя работа как будто понемногу двигается.

Умер Адам Вас[ильевичъ]. И очень хорошо.

За все это время работаю над Религией. Каже[тся] подвигается, но и умственно стал слабѣ[е], меньше времени могу работать.

За это время записано:

1) Трудно жить для Бога одному среди людей, не понимающих даже этого и живущих только для себя. Как радостна в этом положении помощь единоверцев.

2) Когда я думаю о смерти, мне радостно думать о том, как я проснусь к той жизни также точно, как я просыпался к этой в раннем детстве.

3) Нет, не эта жизнь сон, как я писал прежде, а сон то, чтò разделяет одну форму жизни от другой — то, на одном конце чего смерть, а на другом — рождение.

4) Или ложь или невежество. Не знаешь чтò хуже (не помню к чему).

5) Человек есть отдельное изменяющееся существо, постигающее цельное и неизменное.

6) Два предмета в одном и том же пространстве — движение. Два предмета без движения — пространство.

7) Человек, изменяющееся отдельное существо, стремится к неизменности и цельности. И то и другое достигается любовью. Чем больше любви, тем меньше изменения и тем более расширяется область жизни, т. е. приближается человек к цельности.

8) Астрономия не имеет полной реальности, п[отому] ч[то] составляет результат одного чувства (sens) зрения.

9) Сила религии в том, чтобы чувствовать себя выше всех законов человеческих.

10) Одна из самых обычных и важных ошибок, кот[орыя] делают люди в своих суждениях, та, что люди считают хорошим то, что любят.

11) Одним чувством (sens) мы познаем пределы себя; совокупностью чувств мы познаем живое — себе подобное. (?)

12) Течет струя и стоит неподвижно, и нам кажется, что это неподвижный предмет. Тоже и с жизнью. Она нам кажется всегда стоячею, а она течет...

13) Жизнь серьезное дело! Ах, кабы всегда, особенно в минуты решений, помнить это!

14) Жаль потерять, расстаться с вещью, к ко[торой] привык, долго употребляя ее; как же не жалеть расстаться с орудием своего тела, к[оторое] употреблял всю жизнь. Особенно если удавалось употреблять его хоть изредка хорошо.

15) Делаешь усилие проснуться, когда сон становится ужасен и нет сил переносить его; тоже надо и делать в жизни, когда она становится невыносима, и проснуться из животной жизни в жизни духовной — сознать свое вечное божественное я.

16) Предприниматели (капиталисты) обкрадывают народ, делаясь посредниками между рабочими и поставщиками орудий и средст[въ] труда, также обкрадывают купцы, становясь посредниками между потребителями и продавцом. Тоже под предлогом посредничества между обиженными и обидчика[ми] устанавливается грабеж государственный. Но самый ужасный обман это обман посредников между Богом и людьми.

17) Избави Бог жить только для этого мира. Чтобы жизнь имела смысл надо, чтобы цель её выходила за пределы этого мира, за пределы постижимого умом человеческим.

18) Нет более ненужного дела, как приобретение себе, удержание или увеличение богатства.

19) Жизнь представляется мне так:

круглое подвигается вверх, стержен[ь] расширяет, а жизнь

становится меньше, тонь[ше], так:

и наконец жизнь совсем сливается с стержнем, с вечным, неизменяющимся.

20) Либералы, социалисты, революционеры считают, что религия не нужна, и пренебрегают ею, хотят уничтожить всякую. A религия есть, была и будет всегда глав[ный] двигатель людей. И правительства знают это и потому посредством ложной религии ведут на ложный путь людей. Те же, кто борятся с правительством, вместо того, чтобы уничтожать ложную религию и устанавливать истинную, предоставляют правительствам полную власть руководить людей ложной религией. И пото[му] очевидно всегда будут побеждены.

Желания своего не исполнил. Поразил разговор на больш[ой] дороге с Ламинцовским молодым крестьянином революционером, и на другое [утро] чтение газет с 22 казненными, и я начал писать об этом. И вышло очень плохо, но я три дня писал но немногу об этом, и все плохо. Хочется ответить на вопрос: что делать?

Записать надо многое:

1) Только время, т. е. постоянное движение всего и меня, дает возможность свободы, т. е. направления движения, происходящего во мне. Только время дает возможность свободы отдельному существу.

2) То, что я называю своею жизнью, есть сознание божественного начала, проявляющагося в одной части Всего. Часть эта ограничена пределами, представляющимися мне телесностью (материей) в пространстве. И божественное начало это нетолько свободно, но всемогуще и в пределах через изменения во времени. Эти изменения сознания во времени есть то, что я называю жизнью. Проявилось бы бож[ественное] сознание только в телесности в пространстве — и не было бы движения, не было бы жизни. Жизнь есть проявление бож[ественнаго] начала в пределах пространства движением во времени.

3) Жизнь есть освобождение (все большее и большее) своей божественности. Не началось сознание божественности, свободы — не началась жизнь (сознание это есть во всем органическом). Кончилось это сознание — кончилась жизнь.

4) Записано так: умирает не то, что сознаваемо, а то, что сознает. Это не верно. Надо сказать: Смерть есть прекращение сознания в прежней форме.

5) Записано так, после очень тяжелого настроения: Уж очень отвратительна наша жизнь: развлекаются, лечатся, едут куда-то, учатся чему-то, спорят, заботятся о том, до чего нет дела, а жизни нет, п[отому] ч[то] обязанностей нет. Ужасно!!!! Все чаще и чаще чувствую это.

6) Ходил гулять. Чудное осеннее утро, тихо, тепло, зеленя, запах листа. И люди вместо этой чудной природы с полями, лесами, водой, птицами, зверями, устраивают себе в городах другую, искусствен[ную] природу, с заводскими трубами, дворцами, локомобилями, фонографами..... Ужасно, и никак не поправишь....

7) Очень важное. Люди нашего времени гордятся своей наукой. То, что они гордятся так ею, лучше всего показывает то, что она ложная. Истинная наука тем и познается, или, скорее, несомненный признак истинной науки — сознание ничтожности того, что знаешь, в сравнении с тем, что раскрывается. А что наука ложная, в этом нет никакого сомнения. Не в том, что то, что она исследует, неверно, а в том, что это не нужно: некоторое — относительно, в сравнении с тем, что важно и не исследовано, а многое и совсем не нужно. И я твердо уверен, что люди поймут это и начнут разрабатывать единую истинную и нужную науку, к[оторая] теперь в загоне — НАУКУ О ТОМ, КАК ЖИТЬ.

Хорошо бы посвятить остаток жизни, чтобы указать на это людям.

8) Сначала кажется умным производить начало мира не от Творца, а от матерьяльных процесов: туманных пятен и т. п. Потом становится ясно, что оба предположения равны, одинаково неосновательны. Когда же глубже вдумаешься в вопрос, то станет ясно, что производить мир от Бога-Твор[ца] без сравнения разумнее, чем производит его от матерьяльных сил. Производя мир от Творца, допускается, хотя и в грубой форме, начало духовное. Производство же от веществен[ныхъ] сил в бесконечном пространстве и времени — явная бессмыслица.

Вчера не дописал, а вечером стало больно от холодности с М[ашей] и К[олей], и я пошел к ним и разревелся, но хорошо стало.

Давно не писал, за это время был один день в тоскливом состоянии из-за стражников, к[оторые] тревожат крестьян. Тут тетя Таня и Мих[аилъ] Серг[ѣевичъ] и две Танички. Была неприятна неожиданная и неприятная брань за мое письмо о том, ч[то] у меня нет собственности. Было обидное чувство и, удивительное дело, это прямо было то самое, ч[то] мне б[ыло] нужно: освобождение от славы людской. Чувствую большой шаг в этом направлении. Все чаще и чаще испытываю какой-то особенный восторг, радость существования. Да, только освободиться, как я освобождаюсь теперь, от соблазнов: гнева, блуда, богатства, отчасти сластолюбия и, главное, славы людской, и как вдруг разжигается внутренний свет. Особенно радостно. За это время работаю над Дѣт[скимъ] Кр[угомъ] Чт[енiя], вводя его в подразделения большего. Работа, требующая большего напряжения, но идет порядочно. — Записать:

1) Жизнь не шутка, а великое, торжественно[е] дело. Жить надо бы всегда также серьезн[о] и торжественно, как умираешь.

2) Когда люди говорят, то кажется, что всякое говоренье есть одно и тоже дело. А между тем этих говорений есть два совершенно различных и по причинам, вызывающим говоренье, и по последствиям. Большей частью люди говорят только для того, чтобы дать ход всем своим чувствам. Это говоренье праздное; и второе, говорят тогда, когда хотят передать свою мысль другому для его пользы. Это говоренье хорошее.

3) Есть времена, когда я не сознаю себя, но и в эти времена я знаю, что я есмь. Что же такое то, про что я знаю, ч[то] оно есть, хотя и не сознаю его? Это божественное — Бог во мне.

4) Сознавать Бога в себе — это одно, и это достигается довольно легко в уединении. Но сознавать нетолько в себе, но и в других, когда сходишься с ними, это гораздо труднее. И этому надо учиться. Учусь. Помоги, Господи.

5) Истинная и твердая вера в Бога в том, чтобы, несмотря на осуждение людей, делать то, чего хочет Бог, и быть спокойным.

6) Как хорошо, облегчительно чувствовать и признавать себя виноватым. Все запутанное и трудное сразу объясняется и облегчается.

7) Задумался о том, правда ли, что благо человека — только в увеличении в себе любви. Отчего же этого нет теперь во всех людях? А от того же, от чего этого не было во мне 30 лет тому назад. Как человек растет, так и человечество.

8) Не раз уже я рисовал это.

9) Человек не знает, что хорош[о], что дурно, а пишет исследование об упавшем аэролите и о происхождении слова «куколь»!

Вечер провел не помню как. Вечером б[ыл] Илья. То же отсутствие высших интересов, как у всех сыновей. Но ничего.

10 Окт.

Душан болен. Я ходил к нему. Как всегда, кроткий, спокойный. Ничего не делал, кроме писем неважных. Ходил Саше навстречу. Бил камни и хорошо поговорил с отцом и сыном ясенецкими. Вечером читал Андр[еева]. То же впечатление очень определенное. Ранние рассказы хороши, позднейшие ниже всякой критики. Записать, кажется, нечего. Был тяжелый проситель. Я сначала дурно обошелся, но потом справился. Вообще не могу приучить себя вспоминать о Боге при общении. Вспоминаю после. Буду учиться.

Встал поздно, в 9. Дурной признак, но провел день хорошо. Начинаю привыкать к работе над собой, к вызыванию своего высшего судьи и к прислушиванию к его решению о самых, кажущихся мелких, вопросах жизни. — Только успел прочитать письма и Кр[угъ] Чт[енiя] и Н[а] К[аждый] Д[ень]. Потом поправил корект[уры] 3 -ех книжечек «Для Души». они мне нравятся. Ходил до обеда. Соня Илюш[ина] с дочерью. Буланже и потом Наживин. Хорошо беседовали. Он мне близок. Ложусь спать. Записать:

1) Дело наше здесь только в том, чтобы держать себя, как орудие, к[отор]ымъ делается хозяином непостижимое мне дело — держать себя в наилучшем порядке, — чтобы, если я соха, чтобы сошники были остры, чтобы, если я светильник, чтоб ничего не мешало ему гореть. Тоже, что делается наши[ми] жизня[ми] нам не дано знать, да и не нужно.

2) Понятие Бога в самой, даже грубой форме — разумеется далеко не отвечающее разумному представлению о нем, все таки оч[ень] полезно для жизни уже тем, что представление о нем, хотя бы самое грубое, переносит сознание в область, с к[отор]ой видно назначение человека и потому ясны все отступления от него: ошибки, грехи.

3) Когда революционеры достигают власти, они неизбежно должны поступать так же, как постулают все властвующие, т. е. совершать насилия, т. е. делать то, без чего нет и не может быть власти.

José Ingergnieros.

Тихо, но все неестественно и жутко. Нет спокойствия.