14 октября

Был на охоте с Н[иколинькой], Х[илковскимъ] и С[улимовскимъ]. Устал, все у меня обедали и болтали до ночи. Чувствую себя весьма хорошо, желудок поправился; [[5]].

Ничего не делал того, что предположил, a ленился, читал. Написал 1 / 4 л[иста] Дѣв[ичьей]. Хочу принять зa правило, начав одно дело, не позволять себе заниматься ничем другим, а для того, чтобы не пропадали мысли, к[оторыя] будут приходить, записывать их аккуратно в книгу с слѣд[ующимъ] подразделением: — 1) Правила, 2) Познания, Наблюдения. — Нынче например: Наблюдения: над пением, Япишкой, Познания: О миссиях в О[сетiи] С[ѣверной] и Грузии, и Правила: Не позволять себе ничем [отвлекаться] до окончания начатого труда. —

Встал рано. Порфирий с наслаждением ругал мне часа 2 Ник[олая] Н[иколаевича] Тург[енева]. И Т[ургеневъ] кругом виноват. Никакая художническая струя не увольняет от участья в общест[венной] жизни. Что́ лучше, увидав зарезанного, с отвращением отойти от него, или дать ему хоть неловкое пособие. Ничего не делал целый день, получил вчера письмо от И[вана] Т[ургенева], которое мне не понравилось. Вечером приехал Вал[ерьянъ]. Мне не хочется ехать в Москву. Читал Пиквикской клуб, а дорогой Molier’a.

Поехал назад в Ясную и М[ашинька]. Рабо[тники] не живут. Расстроился сначала.

Было у нас еще два столкновенья: 1) за то, что я был груб, и за 2) ее н. Я еще больше и больше люблю, хотя другой любовью, были тяжелые минуты. Нынче пишу оттого, что дух захватывает, как счастлив. — Всё уясняется — и журнал, и дела.

Здоров, но непреодолимо жёлчен. Немного поправил вечером. С Соней в холоде. —

Сережа уехал. Я писал. Обломов. Очень, очень дурно спал.

Шесть дней не записывал и не восстановляю, да и не стоит. Всё время б[ыл] слаб и ничего не записывал в carnet и не писал, хотя и пытался, кроме двух, даже трех последних дней. Вчера писал заключение к Балу и нынче в первый раз с увлечением. Похоже, что теперь напишется. 3-го дня был доктор Богомолец, и я с ним переводил статью Диана о полов[ом] вопросе очень хорошую. Вчера ее изложил и нынче поправил во время сеанса с Ге. Вчера приехала девушка добрая. Сознает пустоты жизни, а не знает того, что без веры жить нельзя. Маша ее устраивает на время здесь, на деревне. Доброе письмо от Новоселова. Много надо ответить писем.

3-й день, как приехала С[оня]. Мы одни с ней. Она переписывает. Очень помогает. Я пишу всё еще об иск[усстве]. Нынче поправлял 10-ю главу. И уяснил то, что б[ыло] смутно. Надо выписать из зап[исной] книжки, боюсь, что много забыл.

1) Нет большего подспорья для эгоистичной спокойной жизни, как занятие иск[усством] для ис[кусства]. Деспот, злодей непременно должен любить ис[кусство]. Записано что-то в этом роде, теперь не помню.

2) Ясно представил себе, какая радостная, спокойная и вполне свободная могла бы быть жизнь, если вполне отдать себя Богу, т. е. во всех случаях жизни искать только одного: сделать то, чего Он хочет, сделать это в болезни, в оскорблении, в унижении, в страдании, во всех соблазнах и в смерти, кот[орая] тогда только перемена назначения. Слабость, неисполнение того, чего хочет Бог? Что ж тогда? Ничего: возвращение к сознанию того, что жизнь только в этом исполнении. Минуты слабости это промежутки между буквами жизни — не жизнь. Помоги, Отец.

3) Видел во сне, что думаю и говорю, что всё дело в том, чтобы сделать усилие, то самое, что сказано в евангелии: «Царство Божие усилием берется...» Всё хорошее, всё настоящее, всякий истинный акт жизни совершается усилием: не делай усилий, живи по течению, и ты не живешь. А между тем церковное учение проповедует, что усилие — грех, что это гордость, надежда на свои силы; светское учение говорит то же самое: «усилие над собой бесполезно, всё делает организация, среда». Какое заблуждение. Усилие важнее всего. Всякое маленькое усилие: победить лень, жадность, похоть, гнев, уныние. Это важнейшее из важного, это проявление Бога в жизни — это карма, расширение своего я. Отчеркнутое — гадание.

4) К Х[аджи]-М[урату] подробности: 1) тень орла бежит по скату горы, 2) У ре[ки] следы по песку зверей, лошадей, людей, 3) Въезжая в лес, лошади бодро фыркают, 4) Из куста держи-дерева выскочил козел.

5) Когда люди восхищаются Шекспиром, Бетховеном, они восхищаются своими мыслями, мечтами, вызываемыми Ш[експиром], Б[етховеном]. Как влюбленные любят не предм[ет], а то, что он вызывает в них, В таком восхищении нет настоящей реальности искусства, но зато есть полная беспредельность.

6) Только тогда можно понять и почувствовать Бога, когда ясно понял нереальность всего матерьяльного.

7) Недавно летом в первый раз ясно почувствовал Бога, то, что он есть и я в нем. Что только и есть, что я в нем: в нем и как ограниченное в неограниченном, в нем и как окруженный существами, в к[оторых] Он. — Ужасно скверно, неясно. А почувствовал ясно и особенно живо в первый раз в жизни. —

Вообще — не знаю отчего — нет у меня того религиозного чувства, к[оторое] было, когда прежде писал дневник ни для кого. — То, что его читали и могут читать, губит это чувство. А чувство б[ыло] драгоценное и помогавшее мне в жиз[ни]. Начну сначала с нынешнего 14 числа писать опять по-прежнему так, чтобы никто не читал при моей жизни. Если будут мысли, стоящие того — могу и выписывать и посылать Ч[ерткову].

8) Человеку, не умеющему каяться, нет спасенья от своих грехов. Если ему и укажут его грехи, то он только рассердится на тех, кот[орые] их укажут ему, и только прибавит новый грех.

9) Все попытки жизни на земле и кормления себя своим трудом были неудачны и не могут не быть неудачны в России, п[отому] ч[то] для того, чтобы человеку нашего воспитания кормиться своим трудом, надо конкурировать с мужиком, он устанавливает цены, сбивает их своим предложением. А он поколениями воспитан к суровой жизни и упорной работе, а мы поколениями воспитаны к роскошной жизни и праздной лени. Из этого не следует, что не надо стараться кормиться своим трудом, но только то, что нельзя ожидать осуществления этого в первом поколении.

10) Все бедствия, порождаемые половыми отношениями — влюбленностями, происходят только от того, что мы смешиваем плотскую похоть с духовной жизнью, с — страшно сказать — с любовью; употребляем наш разум не на то, чтобы осудить и определить эту страсть, а на то, чтобы разукрасить ее павлиньими перьями духовности. Вот где les extrêmes se touchent. Приписывать все влечения между полами половой похоти кажется очень матерьяльным, а напротив это самое духовное отношение — выделить из области духовной всё, что не принадлежит ей, чтобы мочь высоко ценить ее.

11) Всё, что я знаю, есть произведение моих чувств. Чувства мои указывают мне мои пределы, соприкасающие[ся] с пределами других существ. Это ощущение или познание пределов мы сознаем и не можем сознавать иначе, как материей; в этой же материи мы видим или только материю или существа, так же, как и мы, ограниченные пределами. Существа близкие к нам по размерам — от слона до козявки мы познаем, познаем их пределы. Существа же далекие от нас по размерам, как атомы и как звезды, мы признаем одной материей. — Но кроме этих двух родов существ, кот[орых] мы познаем нашими чувствами, мы неизбежно должны признать еще другие существа (не духовные существа, каковы мы, то само собой), не познаваемые нашими чувствами, но кот[орые] матерьяльны, т. е. тоже составляют пределы. Такие существа: атомы, эфир. Присутствие этих существ, допущение кот[орых] требуется нашим разумом, несомненно доказывает то, что наши чувства дают нам только одностороннее и очень ограниченное познание о других существах и о внешнем мире. Так что можно себе представить такие существа, одаренные такими чувствами (sens), что для них эфир дает такую же реальность, как наша материя.

Всё неясно, но понятно.

12) Если бы помнить всегда, что язык нам дан для передачи мыслей, способность же мыслить дана для познания Бога и его закона любви, и что поэтому говорить можно только тогда, когда имеешь сказать что-либо доброе. А пока не можешь сказать доброго, не можешь удержать недоброго — молчи, хоть всю жизнь.

13) Как только неприятное чувство к человеку, так значит ты чего-то не знаешь, а тебе нужно узнать; нужно узнать мотивы того поступка, кот[орый] неприятен тебе. А как только ясно понял мотивы, то сердиться можно так же мало, как на падающий камень.

14) Сердишься на женщину, что она не понимает, или понимает, но не делает того, что ей говорит разум. Она не может этого делать. Как магнит действует на железо и не действует на дерево, так и выводы разума для нее не обязательны, не двигательны. Для нее обязательно чувство и выводы разума только тогда, когда они передаются авторитетом, т. е. чувством желания не отстать от других. Так что она не поверит и не последует очевидному требованию разума, если оно не подтверждено авторитетом, а поверит и последует величайшей нелепости, если только это все делают. Она не может иначе. А мы сердимся. Много и мущин есть таких, женоподобных.

15) Служить надо другим, а не себе уже только и п[отому], ч[то] в служении другим есть предел и потому тут можно поступать разумно — построить дом неимущему, купить корову, одежду — а в служении себе нет предела — чем больше служишь, тем хуже.

16) Время есть только для тела, оно есть отношение существ с различными видимыми нами пределами к существам, пределов которых мы не видим, к движению солнца, луны, земли, к движению песка в песочных часах. И потому время есть для того, что мы называем телом, для того, что имеет пределы; для того же, что не имеет пределов, для духовного — нет времени. От этого помнишь только те времена, в к[оторые] жил духовно. (Неясно, а б[ыло] ясно.)

17) Мы страдаем от себя, от требований своего я и все знаем, что одно средство не страдать от этого я в том, чтобы забыть его, и мы ищем забвения в рассеяниях, занятии иску[сством], наукой, в вине, куреньи; и забвенья настоящего нет, а Богом устроено так, что только одно есть настоящее забвение, верное и всегда под руками — это забота о других, служение другим. А я забыл это и живу страшной эгоистической жизнью, и от этого мне дурно.

18) Ехал мимо закут. Вспомнил ночи, к[оторые] я проводил там, и молодость и красоту Дуняши (я никогда не б[ыл] в связи с нею), сильное женское тело ее. Где оно? Уж давно одни кости. Что такое эти кости? Какое их отношение к Д[уняше]. Было время, когда эти кости составляли часть того отдельного существа, к[оторое] была Д[уняша]. Но потом это существо переменило центр и то, что б[ыло] Д[уняшей], стало частью другого огромного по величине своей, недоступного мне существа, к[оторое] я называю землею. Мы не знаем жизни земли и потому считаем ее мертвой, так же, как живущее один час насекомое считает мертвым мое тело, п[отому] ч[то] не видит его движения.

19) Пространство есть отношение между собой различных предельных существ. Оно есть. Время же есть только отношение движения живых существ между собой и движения вещества, считаемого нами мертвым.

20) Ужаснее всего: пьянства, вина, игры, корысти, политики, искусства, влюбленья. С такими людьми нельзя говорить, пока они не выспались. Страшно.

Письмо в Штокгольм напечатано.

Еще три дня писал под впечатлением встречи на большой дороге, и мало, и плохо, и нынче, кажется, решил бросить. Все эти дни чувствую себя очень слабым: плохо движусь и еще хуже мыслю.

Нынче утром, гуляя, молился Богу и думал о том, как (я, кажется, уже записал это) у меня постоянно есть религиозная мысль о жизни, о своих обязанностях, и когда она только приходит, она поднимает, поддерживает меня. Но потом действие её ослабевает, и она, как признанная истина, идет в архив и перестает быть двигателем. Так у меня почти произошло теперь с мыслью о том, что жизнь есть сознание своей божественн[ой] сущности и жизнь одною ею без всяких соображений о внешних условиях. (Это относится и до своего тела.) Первое время я испытывал восторг, и казалось, всегда буду жить так, но вот прош[ло] с неделю, и сила воздействия на жизнь ослабевает. Но надеюсь, что не совсем. И теперь, как вспомню, чтò я и в чем моя жизнь, и с этим сознанием отнесусь к вопросам жизни — предстоящим делам, так сейчас спокойствие, твердость, серьезность, свобода от всяких соображений о последствиях. Так это б[ыло], когда думал поговорить с А[ндрюшей] или ответить студенту о моих именьях. Нет, это не пройдет даром. Это придало мне много силы.

Вчера был милый И[ванъ] И[вановичъ]. Перечел свои печатающияся статьи с удовольствием. И о воспитании и учении. Неприятно б[ыло] письмо Ч[ерткова], его отзыв обо мне. Нездорово это, и прямо чувствую боль — вред. Записать надо только:

1) О том, что христианство наше, скорее, Павлианство, так далеко от истинного христианства, что его надо нетолько открывать, но выпрастывать и спасать.

Нынче это мое живое понимание жизни, как сознания Бога, послужило мне даже в том, что я уже с неделю слаб, вял, не могу ничего делать, и вздумал было тяготиться этим, но вспомнил, что только не делать того, что противно сознанию, и когда и как можешь проявлять его — и стало хорошо.

Два дня пропустил и совсем не заметил этого: так был слаб последние дни. Нынче как будто посвежее, но утром ничего не делал, кроме изменения ответа Струве и нескольких писем. Чтение Андреева живее заставило меня думать о худож[ественной] работе. Хочется, но нет неудержимой потребности. Третьего дня, 10-го, кажется, поправлял окончательно Разговор, написал несколько писем, ходил пешком. Захолодало. Никто не приезжал. Читал Андреева, и ничего, стоющего внимания, не помню. Был мальчик, сначала ничего не просил, я навязал ему рубль, на другой день пришел просить 14 р. Больших отступлений не помню. Начинаю привыкать: быть настороже при общении с людьми. Вчера 13-го. Встал всё слабый, написал ядовитую заметку на статью Струве и письма. Ходил пешком. Очень слаб. Кончил Андр[еева]. Знаменат[ель] несоразмерно велик с числителем. Записать надо:

1) Всякая просительная молитва есть признак неверия в Бога. Бог — высший разум, высшая любовь. Всё на благо. Что мне не нравится, это только признак моего неизбежного непонимания. (Как это мне казалось нынче ночью, когда я записал это, а как пошло вышло теперь.)

2) Произведение искусства только тогда настоящее, когда воспринимающий не может себе представить ничего иного, как именно то самое, что он видит, или слышит, или понимает. Когда воспри[нимаю]щий испы[ты]вает чувство, подобное воспоминанию, — что это, мол, уже было и много раз, что он знал это давно, только не умел сказать, а вот ему и высказали его самого. Главное, когда он чувствует, что это, что он слышит, видит, понимает, не может быть иначе, а должно быть именно такое, как он его воспринимает. Если же воспринимающий чувствует, что то, что ему показывает художник, могло бы быть и иначе, видит художника, видит произвол его, тогда уже нет искусства.

3) Есть искусства двойные: музыка, драма, отчасти живопись, в кот[орых] мысль — задача искусства — и исполнение разделяются: в музыке композиция и исполнение, также и в драме — сочинение пьесы и исполнение, отчасти и в живописи, вообше в пластич[еском] искусстве, замысел и исполнение, и уже вполне — иллюстрация. И в этих двойных искусствах чаще всего встречается фальшивое искусство: ложная, пустая мысль и прекрасное исполнение музыкантами, или актерами, или живописцами. Особенно в драме и музыке. Есть драматурги (Андр[еев] принадлеж[ит] к ним) и композиторы, к[оторые], не заботясь о содержании, о значительности, новизне, правдивости драмы, музыкального сочинения, рассчитывают на исполнение и к удобству, эфектам исполнения подгоняют свои произведения.

Сейчас иду завтракать, 2-й час.

Ездил верхом оч[ень] приятно. После обеда читал Vedic Magazine. Надо бы написать индусу благодарность за его прекрасное изложение о Майа. Ma — это мера, майа — измеренное, ограниченное. Всё это иллюзорно. — Поздно вечером играл в 4 руки с С[офьей] Ан[дреевной]. Руки не ходят.

Все тоже. Но нынче телесно оч[ень] слаб. На столе письмо от С[офьи] А[ндреевны] с обвинениями и приглашением, от чего отказаться? Когда она пришла, я попросил оставить меня в покое. Она ушла. У меня б[ыло] стѣсне[нiе] в груди и пульс 90 слишком. Опять поправлял о социализме. — Пустое занятие. Перед отъездом пошел к С[офьѣ] А[ндреевнѣ] и сказал ей, что советую ей оставить меня в покое, не вмешиваясь в мои дела. Тяжело. Ездил верхом. Дома Г-жа Ладыженская. Я совсем забыл ее.

Спал. Приехал Ив[анъ] Ив[ановичъ]. Хорошо говорил с ним и Беленьким. Читал свои старинные письма. Поучительно. Как осуждать молодежь и как не радоваться на то, ч[то] доживешь до старости.

Письмо с упреками за какую то бумагу о правах, как будто все главное в денежном вопросе — и это лучше — яснее, но когда она преувеличенно говорит о своей любви ко мне, становится на колени и целует руки, мне очень тяжело. Все не могу решительно объявить, что поеду к Ч[ертковымъ].