28 октября

С нынешнего дня нужно снова считать время своего изгнания. Бумаги мои возвратили; стало быть, раньше половины, т. е. Іюля м[ѣсяца] 1854 года, я не могу надеяться ехать в Р[оссiю], а выйдти в отставку раньше 1855 года. Мне будет 27 лет. — Ох, много! Еще 3 года службы. Надо употребить их с пользой. Приучить себя к труду. Написать что-нибудь хорошее и приготовиться, т. е. составить правила для жизни в деревне. Боже, помоги мне. Писал очень мало, ездил на охоту и болтал у Н[иколиньки]. Он эгоист.

С собаками доехал до Гимбута, у него обедал, утром написал письмо Дар[агану], Арс[еньеву] и поехал к В[алерiи]. Она была для меня в какой то ужасной прическе и порфире. Мне было больно, стыдно и день провел грустно, беседа не шла. Однако я совершенно невольно сделался что то в роде жениха. Это меня злит. Застал Сережу. Прочел у них Фауста Тург[енева]. Прелестно.

Забыл.

Дела по школам и посредничеству идут хорошо, по журналу не начинались. Писать хочется. Вчера открыл 3-ю школу, к[оторая] не пойдет. Написал Чичерину о студентах.

Пришел одеваться, в дверь идет Алехин. Силен, здоров и тверд. Да, вчера приезжал доктор Руднев и я с ним ездил к Антон[ычу?]. Он определил нарывом. Посмотрим. Так приехал Ал[ехин]. Проводил с трудом Дит[ерихса] и поговорил с ним, но невозможно. Он слишком верит в свой ум, к[оторый] еще слабо действует. Я, говоря с Ал[ехиным], высказал то, что совпадение линии жизни с линией идеала есть счастье и что усилие для этого совпаден[ия] есть дело жизни, что все религии ложные — искупления суть ничто иное как освобождение себя от этого усилия. Он выслушал, не понял ясно, вероятно, понял что-либо другое, мысль же моя ему представилась его собственною, и он говорит: а я так вот как смотрю, и начинает говорить мою мысль длинно, длинно о том, что точки пересечения это счастье и т. д.

Думал: 1) К роману или драме: «Духовное рождение». Ему открылась ложь его жизни и истина истинной и он избирает первый попавший[ся] путь: отдавать нищим, ходить за больными, учредить общину, проповедывать и ошибается. И вот все в восторге нападают на него и на истину.

2) Говорить о человеке всегда так, как бы я говорил ему, желая оставаться с ним другом. — 3) Выставление перед обществом ясного христианского идеала жизни заставит людей, почувствовав неправду своей жизни, искать точек опоры. И вот в наше время, странное дело, люди свободно мыслящие ухватываются за государственную нашу форму, за церковь, то, о чем бы не смели без страха ridicul ’а подумать 5 лет тому назад. Также упираются на науку, искусство. Пока не поднимало моста с одной стороны, столб[ы] запасные на другой стороне были на слаби, а теперь мост лег на ненужные запасные столбы всей тяжестью, тем лучше. Если столбы эти хороши, то они удержат, если нет — скорее сломаются.

4) Подхожу к дому после прогулки и думаю о предшествующем, о том, что сознание истины охватывает людей, что даже в наше время (с нашей точки зрения) совершается как бы подъем на ступень и слышу в тумане осеннего дня крики, голоса мужиков, кроющих нашу конюшню, топоры плотников, строющих нам сарай, мальчишки по грязи скачут с лошадьми, люди идут обедать. Жена делает коректуры. Дитрихе что-то пишет ненужное, дети мои учатся латыни. Что это? Зачем это? Они все делают не то, что хотят, и не то, что нужно, а делают то, что вытекает из того случайного сцепления, в к[отором] они застали себя. Сцепление же случайно и надо не затягивать его, а, напротив, растянуть, распустить и стремиться каждому только к вечному делу общего роста и только во имя его соединиться.

Теперь 3 часа. Должно быть пойду гулять. Не хочется писать, а клонит ко сну.

Ходил очень много. Сон[я] разговаривала с Ал[ехиным] спокойно. Я молчал. Меня смущает нездоровье Р.

Как раз начинаю нынче тем, чем кончил два дня тому назад. Жить остается на коротке, а сказать страшно хочется так много: Хочется сказать и про то, во что мы можем, должны, не можем не верить, и про жестокость обмана, кот[орому] подвергают сами себя люди — обман экономич[еский], политический, религиозный, и про соблазн одурения себя — вина, и считающегося столь невинным табака, и про брак, и про воспитанье. И про ужасы самодержавия. Всё назрело и хочется сказать. Так что некогда выделывать те художеств[енные] глупости, к[оторые] я начал было дела[ть] в Воскр[есении]. Но сейчас спросил себя: а что, могу ли я писать, зная, что никто не прочтет, и почувствовал как бы разочарованье, но только на время почувствовал, что могу: значит была доля славолюбия, но есть и главное — потребность перед Богом. Получил от Сони прекрасное письмо. Помоги, Отец, идти по той же дор[оге] любви. И благодарю Тебя. От Тебя всё. Писал письмо Мише вчера. Ездил верхом в Тулу. Думал за это время. Что думал, напи[шу] уже в след[ующей] тетради. Почти 9 месяцов. Много пережито внутрен[но] и хорошо, вперед. Благодарю Тебя. Помог[и].

Продолжаю 28. Думал:

Думал одно то, что жизнь, та, кот[орую] мы видим вокруг себя, есть движение вещества по определенным известным законам; в себе же мы чувствуем присутствие совершенно другого, не имеющего ничего общего с теми, закона, требующего от нас исполнения своих требований. Можно сказать, что мы видим, познаем все другие законы только п[отому], ч[то] в нас есть этот закон. Если бы мы не сознавали этого закона, мы не познавали бы и тех. Закон этот отличается от всех остальных, главное, тем, что те законы вне нас и принуждают нас к своему повиновению; этот же закон в нас самих, больше чем в нас — он есть сами мы и потому он не принуждает нас, а напротив, освобождает нас, когда мы следуем ему, п[отому] ч[то], следуя ему, мы становимся сами собою. И потому нас влечет к тому, чтобы исполнить этот закон, и мы неизбежно рано или поздно исполним его. В этом и состоит свобода воли. Свобода эта состоит в том, чтобы признать то, что есть, а именно то, что этот внутренний закон есть мы сами. Внутренний закон этот есть то, что мы называем разум, совесть, любовь, добро, Бог. Слова эти имеют различные значения, но все с разных сторон определяют одно и то же. В этом признании собою этого внутреннего закона, сына Божия, и состоит сущность христианского учения. На мир можно смотреть так: существует мир, управляемый определенными известными законами и среди этого мира есть существа, подчиненные этим законам и вместе с тем носящие в себе другой, несогласный с прежними законами мира, высший закон, и закон этот неизбежно должен восторжествовать в этих существах и победить закон низший.

И в этой борьбе и постепенной победе высшего закона над низшим, в этом только жизнь и людей и всего мира. —

Нынче 27 Окт. 1900. Кочеты. Я у Тани уже 10 дней, и не писал ни дневника, ничего, хотя здоровье хорошо. Нынче не 27, а 28.

Сейчас ходил, молился и думал. Запишу сейчас же сюда вместо книжки:

1) Жизнь есть переход из одной формы в другую — и потому самоотречения, т. е. выхода из своей формы — мало; нужно образовать новую форму. Жизнь этого мира есть матерьял для этой новой формы.

Еще в Ясной я упал и ушиб больн[ую] руку, так что не мог поднимать ее. Дорогой защемил так палец, что ноготь сходит и не могу им действовать. Здесь хорошо.

М[ихаилъ] С[ергѣевичъ] мало любит и уважает Таню. Она очень хороша и еще ближе ко мне по реакции. Но ей некогда. От С[они] хорошия письма. Очень жаль ее.

Думал:

1) Жизнь есть постоянное творчество, т. е. образование новых высших форм. Когда это образование на наш взгляд останавливается, или даже идет назад, т. е. разрушаются существующия формы, то это значит только то, что образуется новая невидимая нам форма. Мы видим то, чтò вне нас, но не видим того, чтò в нас, только чувствуем это (если не потеряли сознания и не признаем видимого внешнего за всю нашу жизнь). Гусеница видит свое засыхание, но не видит бабочки, кот[орая] из неё вылетит.

2) Память уничтожает время: сводит во единое то, чтò происходит как будто врозь.

3) Сейчас ходил и думал: есть религия, философия, наука, поэзия, искусство большого большинства народа: религия, хотя и прикрытая суевериями, вера в Бога — начало, в неистребимость жизни; философия бессознательная: фатализма, матерьяль[ности] и разумности всего существующего; поэзия сказок, жизненных истинных событий, легенд; и искусство красоты животных, произведений труда, вырезушек и петушков, песен, пляски. И есть религия истин[наго] христианства: философия от Сократа до Амиеля, поэзия: Тютчев, Мопасан — искусство (не могу найти примеров живописи) — Шопен в нѣкот[орыхъ] произведениях, Гайден. И есть религия, философия, поэзия, искусство толпы культурной: религия — евангел[ики], армия спасения, философия — Гегель, Дарвин, Спенсер, поэзия — Шекспир, Дант, Ибсен. Искусство — Рафаель, Декаденты, Бах, Бетховен, Вагнер.

Навел меня на эти мысли мой нарастающий ноготь. Осталось мясо — ткань. Отчего на ней в этом месте растет ноготь? Ноготь, роговое утолщение случайно встречается везде: на груди, на спине.... Ответ по Дарвину тот, что ногти росли везде, но везде, кроме как на оконечностях — когти — они были бесполезны и не удерживались. Животные же, у к[оторыхъ] были когти, давали породу с когтями. Но и образовавшиеся зародыши когтей, хотя бы и на оконечностях, не представляли никаких преимуществ, и животные с зачатками когтей на оконечностях не имели никакого повода оставить больше породы, чем те, у которых когти были на заднице. И этакая теория — философия признается великим произведением мысли!

Дарвинизм имеет все данные для философии толпы. Он не прост и может озадачивать, и то, что он глуп, не сразу видно, потому что он курчав. Изысканность, поразительность, глупость и курчавос[ть] в этом признаки и религии, и философии, и поэзии, и искусства толпы. Таков Дант, Шекспир, Бетховен, Рафаель.

(Надо примеры подыскать получше.)

4) Память в старости теряется на имена и на события настоящего. Это происходит от того, что память собирает в одно то, чтò существу нужно для будущей, следующей жизни.

5) Записано что то непонятное и такое, ч[тò] не могу вспомнить...

6) Для того, чтобы хорошо жить в этом мире, надо понимать его нереальность — понимать, что его внешняя форма есть одна из бесконечных случайностей, слѣд[овательно] ничто. Этот мир сам по себе есть то, чего не может быть и чтò не имеет смысла отдельно, но имеет значение и смысл только как переходный фазис жизни.

7) 99/100 поступков всех людей совершаются по подражанию, по внушению, по инстинкту. 1/100 делается по разуму, свободно; и эта то 1/100 движет человечество, есть истинная жизнь.

8) Не таков ли обычный ход прогресса, что делаются изобретения и матерьяльныя усовершенствования, к[оторыя] разрушают нравствен[ный] порядок жизни. Когда же этот беспорядок становится очень тяжелым, поднимаются нравственные вопросы, и жизнь с её матер[ьяльными] усовершенствованi[ями] исправляется; и опять шаг вперед матер[ьяльныхъ] усоверш[енствованiй] и второй шаг нрав[ственнаго]. От этого недовольство цивилизацией — и законное.

9) Есть аристократия не ума, но нравственности. Такие аристократы те, для к[оторыхъ] нравствен[ныя] требования составляют мотив поступков. Отчего они такие? Буддист бы сказал: от того, что они жили прежде лучше — карма.

10) Думал о том, что если служить людям писанием, то одно, на чтò я имею право, чтò должен делать, это — обличать богатых в их неправде и открывать бедным обман, в к[оторомъ] их держат.

29 Окт. 1900. Кочеты. Е. б. ж.

Вчера оч[ень] тяжело болел. Слабость и сон. Так ясно было, что такова смерть: уничтожение сознания этой жиз[ни], т. е. этого проявления жизни. И так хорошо!

1) Да, когда я родился, я умер к той жизни, потерял сознание той жизни. Не могу себе представить, не могу мыслить иначе как в условиях времени, что я родился, потерял созна[нiе] (употребляю глаголы в прошедшем, все в прошедшем, следовательно, во времени). Но я в этой жизн[и] не могу мыслить вне времени, но это не показывает того, что та жизнь была во времени, также, как и то, что жизнь после смерти (к[отор]ую я не могу мыслить вне времени) будет во времени.

Да, вчера было очень хорошо. Также и нынче. Нынче с особенной ясностью и силой чувствую истинную, вневременную жизнь.

2) Какая ни с чем несравнимая, удивительная радость — и я испытыва[ю] ее — любить всех, все, чувствовать в себе эту любовь или, вернее, чувствовать себя этой любовью. Как уничтожается все, что мы по извращенности своей считаем злом, как все, все — становятся близк[и], свои... Да не надо писать, тольк[о] испортишь чувство.

Да, великая радость. И тот, кто испытал ее, не сравнит ее ни с какой другой, не захочет никакой другой и не пожалеет ничего, сделает все, что может, чтобы получить ее. А для того, чтобы получить ее, нужно одно небольшое, но трудное в нашем извращенно[мъ] мире, — одно: отучить себя от ненависти, презрения, неуважен[iя], равнодушия ко всякому человеку. А это можно. Я сделал в этом отношении так мало, а уже как будто вперед получил незаслуженную награду.

С особенной силой чувствую сейчас — или, скорее, чувствовал сейчас на гуляньи эту великую радость — любви ко всем.

Ах, как бы удержать ее или хоть изредка испытывать ее. И довольно.

Как раз оказалось сомнительно, ч[то] буду жив: слабость, сонливость. Ровно ничего не делал, кроме писем. Не записал еще 27. Пришел Семенов с крестьянином. Сем[енов] в лаптях, совсем бедно одет. Я оч[ень] рад б[ыл] ему и радуюсь на него и стыжусь себя. Говорил с ним не совсем хорошо. Не то что дурно, а неполное душевное общение. Да я перед ним не стою этого. (Я ошибся: о Сем[енове] записано.) Ездил в Овсянниково, М[арья] А[лександровна] рассказывала про племянника и читала его письма. Оч[ень] хорошо с ней поговорил. Вечером потом не видал Сем[енова]. Приехал Мих[аил] Серг[еевич]. Оч[ень] уж велика противоположность между ним и Леонидом. Заснул в 5-м часу и спал до 8. Оч[ень] слаб. На душе оч[ень] хорошо.

[Оптина пустынь.] Лег в половине 12. Спал до 3-го часа. Проснулся и опять, как прежния ночи, услыхал отворяние дверей и шаги. Въ прежнія ночи я не смотрѣлъ на свою дверь, нынче взглянулъ и вижу въ щеляхъ яркій свѣтъ въ кабинетѣ и шуршаніе. Это С[офья] А[ндреевна] что то разъискива[етъ], вѣроятно читаетъ. Наканунѣ она просила, требовала, чтобъ я не запиралъ дверей. Ея обѣ двери отворены, такъ что малѣйш[ее] мое движеніе слышно ей. И днемъ и ночью всѣ мои движенья, слова должны быть извѣстны ей и быть подъ ея контролемъ. Опять шаги осторожно отпирание двери и она проходит. Не знаю от чего, это вызвало во мне неудержимое отвращение, возмущение. Хотел заснуть, не могу, поворочался около часа, зажег свечу и сел. Отворяет дверь и входит С[офья] А[ндреевна], спрашивая «о здоровье» и удивляясь на свет у меня, к[оторый] она видит у меня. Отвращение и возмущение растет, задыхаюсь, считаю пульс: 97. Не могу лежать и вдруг принимаю окончательное решение уехать. Пишу ей письмо, начинаю укладывать самое нужное, только бы уехать. Бужу Душана, потом Сашу, они помогают мне укладываться. Я дрожу при мысли, что она услышит, выйдет — сцена, истерика, и уж впредь без сцены не уехать. В 6 -м часу все кое как уложено; я иду на конюшню велеть закладывать; Душ[анъ], С[аша], В[аря] доканчива[ютъ] укладку. Ночь — глаз выколи, сбиваюсь с дорожки к флигелю, попадаю в чащу, накалываясь, стукаюсь об деревья, падаю, теряю шапку, не нахожу, насилу выбираюсь, иду домой, беру шапку и с фонариком добираюсь до конюшни, велю закладывать. Приходят С[аша], Д[ушанъ], В[аря]. Я дрожу, ожидая погони. Но вот уезжаем. В Щекине ждем час, и я всякую минуту жду её появления. Но вот сидим в вагоне, трогаемся, и страх проходит, и поднимается жалость к ней, но не сомнение, сделал ли то, что должно. Может быть ошибаюсь, оправдывая себя, но кажется, что я спасал себя, не Л[ьва] Н[иколаевича], а спасал то, что иногда и хоть чуть чуть есть во мне. Доехали до Оптиной. Я здоро[въ], хотя не спал и почти не ел. Путешест[вiе] от Горбачева в 3 -м, набитом рабочим народом, вагоне оч[ень] поучительно и хоро[шо], хотя я и слабо воспринимал. Теперь 8 часов, мы в Оптиной.

С 27—28 произошел тот толчок, который заставил предпринять. И вот я в Оптиной вечером 28. Послал Саше и письмо и телеграмму.