30 ноября

Много думал, но ничего не делал. Завтра утром примусь за переделку оп[исанiя] в[ойны], а вечером за Отрочество, к[оторое] окончательно решил продолжать. 4 Эп[охи] жизни составят мой роман до Тифлиса. Я могу писать про него, потому что он далек от меня. И как роман человека умного, чувствительного и заблудившагося, он будет поучителен, хотя не догматический. Роман же Р[усскаго] помѣщ[ика] будет догмат[ическiй]. Я начинаю жалеть, что отстал от одиночества: оно очень сладко. — Влияние брата было очень полезно для меня, теперь же скорее вредно, отучая меня от деятельности и обдуманности. Все к лучшему. Это так ясно в моей жизни. Боже Великий, благодарю тебя. Не остави меня.

Зачем то с утра взял карету, поехал к Конст[антинову]. Штатское платье еще нельзя, в магазины, книги купил, заказал платье, гимнаст[ика], всё болит, обедал дома, коректура Разж[алованнаго], к[оторый] плох. Опоздал к Аннен[кову] и к Др[ужинину] и к Щербат[ову]. Заехал к А[лександрѣ] П [? етровне?], застал там Яковл[ева]. Судьба спасла меня — я был на волоске. — Получил страховое и милое письмо от В[алерiи]. Государь читал Д[ѣтство] и плакал. —

Послал телеграф. Скучной болтун Н. С. Толстой. Гулял к Аксак[овымъ]. Вечер дома, написал письма П. Ож[ье], Колб[асину], Старосте, В. Перфильеву и Григор[?овичу?]. Погиб[шiй] будет в Генваре.

Встал рано, Лева всё так же нездоров, затопил печку и вот сбираюсь писать. — Ничего не писал, кроме письма Лисицыну и выписки того, что у меня начато. Я всё гадаю по картам (пасьянсам), что писать? Из всех суеверий это одно, к к[оторому] меня тянет — именно к загадыванию, к спрашиванию у Бога, что делать? То или это? Освободиться от этого можно только тем, чтобы делать не для себя, а для Бога (тогда у него и спрашивать нечего). Для себя одно лучше другого, а для Бога всё одинаково хорошо или дурно, п[отому] ч[то] для него нужны не факты, а мотивы, по к[оторым] делается. Да, это гаданье есть признак силы личной жизни. При личной же жизни, мне кажется, что даже невозможно без гаданья. Поэтому то язычникам и нельзя б[ыло] начинать никакого дела без птицегадания и рассматривания внутренностей жертв. — Так всё утро гадал, спрашивал себя, что прежде писать, и решил кончать начатое, оказалось всего 10 штук. Пошел гулять. Обедал Грот и Кост[енька]. Книга Сталыпина две философии и его премии. Это поразительно по своей неясности, бессмысленности и претензии. И, в сущности, от Грота до него только градации. Вечером только сходил к сапожнику спросить о калошах. —

Все та же слабость. Вчера ходил и говорил много с Софрон[овымъ] и вечером с Новик[овымъ]. Высказал им обоим исповедание веры, к[оторое] надо записать. Надо записать еще два чего то, к[оторые] забыл. Утром же нынче думал о том, что тело тяготит меня, и надо смотрѣ[ть] с радостью на разрушение его. Это движение вперед — радостное...

Ничего не хочется писать: откладываю.

Хотел записать многое, но поправлял об отдельности и запоздал. Здоровье хорошо. Рад, что не перестаю думать о смерти и чаще прежнего в жизни вспоминаю о своем отношении к Пославшему. Много есть чтò записать и недурное. Кончил легенду, взялся опять за Х[аджи] М[урата], и долж[но] быть, е. б. ж., завтра кончу.

Часто приходит ясное представление о том, как бы надо и можно рассказать свою душу всю. Но это находит мгновениями, а сейчас даже не помню, как.

Запишу хоть две недлинные мысли:

1) Прежде всего пробуждается в человеке сознание своей отделенности от всего остального, т. е. своего тела, потом сознание того, чтò отделено, т. е. своей души, — духовной основы жизни, и потом сознание того, отчего отделена эта духовная основа жизни, т. е. сознание Бога.

2) Зачем наши жизни и жизнь всего мира? Зачем этот рост отдельных существ? Похоже, что это дыхание Бога, что Бог дыш[итъ] нашими жизнями.

3) В часах показываются секун[ды], минуты, часы, сутки, недели, месяцы, годы (есть такие часы). Так и в жизни мира есть эфемериды и жизни людей и жиз[ни] солнц. (Не хорошо.)

4) Основа жизни есть сознание своей отдельности. А это сознание уже наверное не матерьяльное. А в нем основа жизни и вся жизнь.

Кажется Кончил предисловие — недурно. Написал несколько писем. Андрюшино несчастие. Все не кончил Ш[експира], хотя и близи[тся] к концу. Здоровье было все время очень хорошо. Записать надо две вещи:

1) Как то на днях ночью, в постели, стал думать о жизни, о Боге и смысл жизни и Бог перестали быть ясны и нашел ужас сомнения. Стало жутко. Сердце сжалось. Но продолжалось недолго. Главный ужас был в сомнении, в том, что нельзя молиться, что никто не услышит, что ничто не обязательно. Не страх смерти, а страх бессмысленности. Продолжалось недолго. Первая звездочка просвета зажглась в том, чтò всегда в основе всего: от Кого, от Чего исшел, к тому иду и приду. Потом просветлело сознание того, чего хочет от меня сила, пославшая меня, и стало легко, сомнение исчезло. Это б[ыло] скорее физическое затемнение, в к[оторомъ] важно знать, что это физическое, некий сон, сон высших духовных сил. И в эти минуты не спрашивать, а ждать. (Дурно описал весь процесс сомнения и избавления от него, а чувствовал очень сильно.)

2) Я прежде думал, что сущность жизни человека состоит в все большем и большем расширении пределов. Но это неверно, не может быть. В чем сущность жизни не дано нам знать. Одно чтò мы знаем, это то, что все совершенствование человека состоит в наибольшем слиянии с непостижимой для него вѣчн[ой] жизнью; в все большем и большем слиянии своей линии жизни с тѣм[и] двумя параллельным[и] безконечным[и] линиями, кот[орыя] влекут его к себе.

Идеальная жизнь такая

(Бестолково, но мне нужно).

3) Третьего дня видел во сне, что я сочиняю комический по форме рассказ крестьянина, набравшаго[ся] непонятных слов, но рассказ трогатель[ный]. И было очень хорошо. Вообще всю ночь была особенно оживленная деятельность мозга: представил себе еще три народные типа: один — силач, богатырь, медлитель, но подверженный припадкам бешенства, где делается зверем. Другой — болтун, хвастун, поэт, нежный и само[о]тверженный минутами. Третий — эгоист, но изящн[ый], привлекательный, даровитый и бабник.

Хочу каждый день писать хоть понемногу воспоминания.

Записываю только, чтобы не запускать. И писать нечего и не хочется. Встал усталый. Просители по продаже для податей. Чуть-чуть занялся Предисловием. Ездил в Н[овую] Колпну. Там писарь рассказал, как собирают подати. Был Андрей. Я не мог взять на себя, чтобы любовно говорить с ним. Также и дома б[ыл] не добр, хоть и не сделал ничего дурного. Обедал без Андр[ея]. Читал L’immolé. Удивительно описание чуда, совершенного Lourd’ ск[ой] божьей матерью. Читал о Руссо в лексиконе. Професор «разобрал и осудил его». Глупость людская всё больше и больше ужасает меня. Записать:

Ошибаются, думая, что можно заставить себя любить. Можно и нужно только удержать себя от того, что мешает любить: побороть грех, понять соблазны, распутать суеверия, и любовь, любовь ко всем, сознание не одной своей, а всей жизни, будет.