1 декабря

Писал целый день оп[исанiе] в[ойны]. Все сатирическое не нравится мне, а так [какъ] все было в сат[ирическомъ] духе, то всe нужно переделывать. — Получил ведомости: опять 140 р. сер. расходу. Написал об эт[омъ] п[исьмо] Вал[ерьяну].

С 23 Октября по 1 Декабря. Несколько раз был на охоте, бил зайцев и фазанов. Почти ничего не читал и не писал все эти дни. Ожидание перемены жизни беспокоит меня; a серая шинель до того противна, что мне больно (морально) надевать ее, чего не было прежде. Вчера заезжал Султанов. — Получил 3-го дня от Арслан-Хана письмо и шашку. — Данным правилам, имянно не пить —, изменял каждый день. —

Несмотря на то, [что] Япишка человек не старого века и что он бывал в прикосновении с образованием, от уединенной ли его жизни, или от других причин, трудно встретить человека более старинного характера, особенно речь его. —

Чтобы было, ежели бы мужья и жены могли видеть картины, к[оторыя] рисует молодым мальчикам их воображение, при виде женщин? (в г[лаву] Концерт.)

Для существования класса военных необходима дисциплина, для существования дисциплины необходим фронт. — Фронт есть средство посредством малых угроз доводить людей до машинального повиновения. От этого жесточайшия казни не произведут той субординации, которую производить привычка к фронту.

Часто скромность принимается за слабость и нерешительность; но когда опыт докажет людям, что они ошиблись, то скромность придает новую прелесть, силу и уважение характеру.

(Шиллер) Для некоторых людей огонь вдохновения превращается в рабочий светильник. Литературный успех, удовлетворяющий самому себе, приобретается только посредством всесторонней обработки предмета. Но и предмет должен быть высокий, для того чтобы труд всегда был приятен. —

Чем больше человек привыкает к приятному и изящному, тем более он себе готовить лишений в жизни. Из всех этих привычек лишение привычки иметь отношения только с изящными видами ума — самое тяжелое.

Владимир мог обратить свой народ в принятую им веру потому только, что он стоял на одной степени образования с ним хотя и выше его в общественном значении. Народ верил ему. Ни один Владетель образованного государства не в состоянии сделать того же. —

Несколькими словами в одном из своих рассказов Епишка превосходно выразил мнение казаков о значении женщин. «Ты, жена, — холопка, — работай, говорить муж жене, а я загулял».

Хорош тоже подслушанный разговор о зиме: А. Нынче зима с моря идет. В. Да, крылом.

Казак — по татарски значить бобыль.

В 11 в[ѣкѣ] земля Черкесов называлась Кассахиею.

На русском языке нет слова croire, казачье-же слово начал совершенно соответствует ему. —

Правила. Записывать приход и расход. Записывать мысли только тогда, когда останешься доволен их выражением. —

Не могу найти правила от лени. —

События. Старинный характер. Дерзость взгляда на женщин. Фронт условие Дисциплины. Скромность, принимаемая за слабость. Мысль Шиллера. Условия литературного успеха. Умственное баловство. Обращение Владимира в християнство народа. Значение казачьих женщин. Как идет зима? Казак. Кассахия. Слово «начал». Правила: записывать и ясно выражать мысли.

2 Декабря. Встал охотно, хотел приняться за «О трочество», но без предидущих тетрадей нашел неудобным; на новое же ни на что еще не решился. Привел в порядок свои бумаги и письма, обедал дома, читал Отечеств[енныя] З[аписки]. После обеда говорил и играл в шахматы с несносным Олифером, читал и с таким же сильным насморком ложусь спать. —

Правило от лени — порядок в жизни, порядок в умственных и физических занятиях. —

Есть два желания, исполнение которых может составить и истинное счастие человека — быть полезным и иметь спокойную совесть. —

Тщеславие происходить и усиливается от морального беспорядка в душе человека. Я прежде только инстинктивно понимал, предчувствовал необходимость порядка во всем; теперь только я понимаю ее.

Виды луны происходят от угла, под которымь отражаются на ней солнечные лучи. —

Машад, или Мешхед место религиозного странствования жителей Туркестана.

Шлецер разделяет Историю России на 3 периода: от 862 до 1116, от основания до Святополка, Россия рождающаяся; 2) от Святополка до Батые Р[оссiя] разделенная; 3) от Батые до Іоанна III Россия угнетенная; 4) от Іоанна III до Петра I Россия победоносная; [5)] от Петра и до новейших времен Россия процветающая. — Это разделение нравится мне. —

Малазию составляют острова, лежащие между Борнео и Новой Голландиею. —

Новороссийский край составляют Губернии: Херсонская, Екатеринославская и Таврическая, Область Бессарабская, Округи: Одесский, Таганрогский и Керчь-Эникальский. —

Большая часть конфискованных во 2-й половине прошлого столетия земель Запорожцев в Екатерино[славской] губернии отданы Менонистам. — На место Новоселицы — Іозефштат. —

Я решился, окончив Отрочество, писать теперь небольшие рассказы, на столько короткие, чтобы я сразу мог обдумать их, и настолько высокого и полезнаго содержания, чтобы они не могли наскучить и опротиветь мне. Кроме того по вечерам буду письменно составлять план большего романа и набрасывать некоторые сцены из него. —

Встал в 11, записал день и играл до гимнастики. Рука очень болела, обедал дома, дочел Carmen — слабо, французско, получил письмо от Тургенева и послал ему. Заснул, пришел Полонской, смешон, Боткин, с ним в Гугенотов, просто нехорошо. Написал письмо В[алерiи], хорошее, ни тепло, ни холодно, и письмо Каткову. Завтра написать письма Тет[инькѣ], Ник[олинькѣ], Сер[ежѣ], съездить к Шевич, к Оболенск[ому] и к Стал[ыпину].

В 1 поехали с М[ашинькой] в концерт. Впечатление слабо. Кир[еева], С[ухотина], Обо[ленская], Щерб[атова] хорошенькая. Н. С. Толстой обедал и сначала хорошо, а потом убил скукой. Вечер у Дьяк[овыхъ]. — Чудные сестры. А[лександринъ] держит меня на ниточке и я благодарен ей за то. Однако по вечерам я страст[но] влюб[ленъ] в нее, и возвращаюсь домой полон чем-то — счастьем или грустью — не знаю. —

Чтение газет и романов есть нечто в роде табаку — средство забвения. Тоже и разговор праздный. Стоит не делать этого, чтобы вместо этого: сидеть смирно и думать, или играть с ребенком, утешая его, или говорить по душе с человеком, помогая ему, или главное — работать руками. Утром приехал Стахович старший и Флеров — оба алкоголиконикотинцы; жалкие. Очень холодно везде. Постараюсь не читать и не гадать. Чтобы не читать, главное не надо бояться оставаться без дела, если нет настоящего дела, следуя правилу лучше ничего не делать, чем делать ничего. Тогда лучше труд, настоящий труд и отдых, а не всегдашнее ни то ни сё нашего мира.

продолжение. Утром доктор и Стахович. Оба алкоголе-никотинцы и рассуждают, а доктор даже лечит. Ходил за дровами. Хороший купец, не пьющий. Вечером был в школе. Поразила глупость и вялость и дисциплина механического ученья и тусклые без света глаза учеников: фабрика, табак, бессонница, вино. А нынче мальчики раздетые, из к[оторых] два ехали на конке, а два бежали за нею, без шапки. От заведенья слесарного, у Арб[атских] ворот, они бежали в полпивную на Плющиху. Все курят. Получил письмо от Броневского — раскаивается, но зато письмо ясно. Помоги ему Бог.

Так и не писал. Не помню точно, что делал, не только это 28, но и 29, и 30. Нынче 1-е декабря 89. Я. П. Да, 3-го дня, на другой день после того, что я писал, дьявол напал на меня — напал на меня прежде всего в виде самолюбивого задора, желания того, чтобы все сейчас разделяли мои взгляды, стал 29-го вечером спорить с Новик[овым] опять о науке, о прислуге, спорил с злостью. На другой день утром, 30, спал дурно. Так мерзко б[ыло], как после преступления. И в тот же день, 30, еще сильнее завладев мною, напал: Я стал утром вчера с злостью, с ядовитостью не то, что спорить, а стал язвить ненавистно Новик[ова], так ненавистно, что потом, попытавшись тщетно писать, написав 1 1 / 2 страницы, почувствовал, что нельзя так оставаться, и пошел к нему просить прощенья. Он сделал вид, что и не думает сердиться, и мне стало еще стыднее и мерзее на себя. Нынче еще злейший приступ дьявола. Я встал поздно и пошел к Павлу о колодке. Еще вчера меня злило то, что Фомич подделался к прикащику и забрал ненужное огромное количество дров. Везде рубят акацию. Нынче вижу и в саду всё вырубили до тла, изуродовали сад, и Павел просит у меня, говоря, что Ф[омич] набрал больше 50 возов. Ну что мне? Но дьявол сумел сделать, что у меня сердце сжалось от злости. Постыдно то, что теперь оно сжимается, и я должен бороться. Не понимаю, что и чем я дал на себя такую власть злу. Должно быть, тем грехом. Физическое — желчь, констипация — недостаточное объяснение. Радуюсь, что не поддался, не сказал ни слова и желаю избавить и того и другого от неприятности нелюбви. — Всё это после того, что записано 28-го. Вижу, разумом вижу, что это так, что нет другой жизни, кроме любви, но не могу вызвать ее в себе. Не могу ее вызвать, но зато ненависть, нелюбовь могу вырывать из сердца, даже не вырывать, а сметать с сердца по мере того, как она налетает на него и хочет загрязнить его. Хорошо пока хоть и это, помоги мне, Господи.

Получил хорошее письмо от Бирюкова. Читал прекрасно написанный роман Мопасана, хотя и грязная тэма. Нынче утром подумал о Домашке: что же мы лечим ее тело, а не думаем о ее душе, просто не утешаем ее, сколько можем. И стал думать. Вот тут-то являются утешения армии спасения, утешения, состоящие в том, чтобы, действуя на нервы пением, торжественной речью и тоном, поднять дух, вызвать загробную надежду. Я понимаю, как они успевают и как это им самим кажется важным, когда умирающий подбадривается и проводит в экстазе свои последние минуты. Но хорошо ли это? Мне чувствуется, что не хорошо. Я не мог бы это делать. Сделавши это, я умер бы от стыда. Но ведь оттого, что я не верю. Они же верят. Этого я не могу делать; но что-то я могу и должен делать — делать то, что я желал бы, чтобы мне делали; желал бы, чтобы не оставили меня умирать, как собаку, одного, с моим горем покидания света, а чтобы приняли участие в моем горе, объяснили мне, что знают об этом моем положении. Так мне и надо делать. И я пошел к ней. Она сидит, опухла — жалка и просто — говорит. Мать ткет, отец возится с девочкой, одевая ее. Я долго сидел, не зная, как начать, наконец спросил, боится ли она смерти, не хочет ли? Она сказала просто: да. Мать стала, смеясь, говорить, что девочка 12 лет, сестра, говорит, что поставит семитную свечку, когда Домашка умрет. Отчего? Наряды, говорит, мне останутся. А я говорю, я тебя работой замучаю, ты за нее работай. — Я, говорит, что хочешь буду работать, только бы наряды мне остались. Я стал говорить, что тебе там хорошо будет, что не надо бояться смерти, что Бог худого не сделает нам ни в жизни, ни в смерти. Говорил дурно, холодно, а лгать и напускать пафос нельзя. Тут сидит мать, ткет и отец слушает. А сам я знаю, сейчас только сердился за то, что вид сада, к[оторый] я не считаю своим, для меня испортили. Господи любви, помоги мне быть совершенным, как ты. Помоги или возьми меня прочь, уничтожь, переделай из меня что-нибудь не такое поганое, злое, лживое, жадное ко всему дурному и к похоти и к похвале, изгаженное существо — помоги мне или уничтожь совсем. Думал:.....

В ту самую минуту, как хотел записать, что думал, пришла С[оня] и стала говорить дурное о Кате и М[аше] и прервала меня. И вот сейчас, вместо того, чтобы бросить писать и говорить с ней добро, что я и начал, я сказал ей, что она помешала. Дописывал это, когда отворилась дверь, и Ф[омич] спросил, подавать ли обедать. И еще и опять вместо того, чтобы добро отвечать, сказал сухо, что это до ме[ня] не касается. — Господи разума и любви, помоги мне.

Думал: нет спасенья, пока не возненавидишь себя, п[отому] ч[то], пока не возненавидишь себя, не полюбишь других. Но не возненавидеть страстно, даже вовсе не возненавидеть, а презирать себя — так же мало думать, заботиться духовно (физически — кормить себя, греть, покоить, когда этого требует тело, не мешает) о себе, как о Фомиче я теперь забочусь, а заботиться о нем и всех, с кем я встречаюсь, как теперь я забочусь о себе. — Ну иду наверх обедать. Помоги мне, Г[оспо]ди, исполнить записанное 28-го.

Как раз не исполнил. После обеда играл в шахм[аты], стыдно и скучно, потом пошел шить сапоги. Пришли мальчики. С ними хорошо б[ыло], потом пришла Маша. С ней еще лучше. Серьезная, умная, тихая, добрая. Потом пошел наверх, пил чай. Всё бы хорошо, но С[оня] получила письмо от Менгден с просьбой от Вогюе перевести Кр[ейцерову] Сон[ату]. Я сказал, что не надо. Она стала говорить, что ее подозревают в корыстолюбии, а она напротив. Я что-то сказал. Она стала язвить, и я рассердил[ся] опять, забыл, что она по своему права, что ей надо быть правой, и сказал, что пойду спать вниз. Она совсем готова б[ыла] на страшную сцену, и яд, и всё. Я опомнился, вернулся, просил успокоиться, она не успокоилась, и я пошел ходить по саду. Ходил и думал: Как ужасно то, что я забываю, именно забываю главное, то, что если не смотреть на свою жизнь, как на послание, то нет жизни, а ад. Я это давно знаю, давно писал в дневнике и в письмах (нынче прочел это в письмах у Маши), и могу забывать, а забыв, страдаю и грешу, как нынче. Да, послание, и надо исполнять его для Того, кто послал. Теперь 1-й час, иду спать. 2 Д. Я. П. 89. Если буду жив.

Все больше и больше привыкаю к своему состоянию и сознаю благотворность его. Вчера б[ыла] куча посетителей. Все ничего не пишу и даже не отвечаю письма. Все болит и слабость.

1) Какое ужасное свойство самоуверенность, довольство собой. Это какое то замерзание человека: он обростает ледяной корой, сквозь к[оторую] не может быть ни роста, ни общения с другими, и ледяная кора эта все утолщается и утолщается. Навел[и] меня на эти мысли мои отношенi[я] с многими людьми: это все, ужасно сказать, свиньи, перед к[оторыми] нельзя кидать жемчуга. Видишь, что он несчастен от заблуждения, в к[оторомъ] находится, живешь с ним, говоришь и знаешь то, чтò облегчит, спасет его — и не можешь сказать ему, а впрочем —

2) Не от того ли это, что сам плох, не любовен для Бога? Если бы была любовность, можно бы найти вход к нему в душу и проникнуть в нее. Надо сделаться газом, все проникающим, а не грубой жидкостью и крепким телом. От этого то все, все в себе, в совершенствовании себя. Только когда ты совершен, ты всемогущ. И настолько ты силен, насколько ты близок к совершенству.

3) Жизнь человека в том, что он ставит себе цели и стремится к достижению их. Достижение всех целей, самое стремленi[е] к ним, — стало быть жизнь, — может встречать препятствия и неодолимые: имущество погибнет, слава заменяется забвением или позором, любимый человек, для счастья к[отораго] жил, умирает, воспитание, проповедь не воспринимаются людьми: во всем может быть помеха, остановка; в одном не мож[етъ] б[ыть] ни помехи ни остановки — в самосовершенствовании в любви перед Богом, в спасении души, как говорят мужики. Везде со всех сторон стены, один только этот путь открыт, и потому это единый истинный путь, истинный, т. е. свойственный человеку.

Человека заперли в одиночное заключение, он Робинзон, к[оторый] никогда не соединится с людьми, а умрет на сво[емъ] острову, — нет, лучше, он заключенный, умирающий после 20 лет в тюрьме, никому неизвестный. Неужели он не жил эти 20 лет? Нет, цель его жизни также достижима и еще легче того, кто живет в мире. Он мог изведать себя, свое сердце и вырвать из него все дурное, мог усовершенство[вать] себя в Боге. Так это и б[ыло] и с декабристами и со всеми почти заключенными. (Но идиот? сумашедший? — спросят меня. Я не знаю и не могу объяснять, зачем они есть и не об этом пишу. И пишу я не для идіот[овъ] и сумашедших и не для младенцо[въ], а для разумных людей).

Эта самая возможность ставить себе цель самосовершенствования и достигать ее во всех возможных условиях и достигать её, показывает не только то, что в этом назначение человека, но и то, что назначение его не исчерпывает[ся] [въ] этой жизни. Человек, очистивший свою душу в уединении и умерший ни[кому] неведомый, не мог делать этого так, без смысла. Смысл же один, что душа его нужна лучша[я] для другой жизни. Притча о талантах ясно говорит это. Смысл жизни заключенного, когда откинуто все путающ[ее] нас — ясен. Тот же смысл жизни и всех живущих в мире. Дело одно — улучшать свою душу. То же, чтò делается в мире, есть только последствие этой улучшенной души. Люди, думающие, что их дело жизни в том, чтобы устраивать по своему жизнь других людей, подобны вот чему:

Хозяин призвал косцов и дал каждому косу, отбой и брусок и велел приладить косы, отбить, наточить и быть готовым[и] делать ту работу, к[акую] он велит. Умные косцы так и сделали, и наутро хозяин поставил их на луг, и они острыми косами легко и радостно исполняли работу; глупые же косцы стали бранить умных за то, что они сейчас не косят и, не приладив, не отбив, не наточив кос, пошл[и] косить чтò попало и испортили луг и поломали косы и сами измучались.

Есть такие глупые или коварные люди, к[оторые] говорят: совершенствова[нiе] себя — это эгоизм, надо работать для других, жертвовать собой для такой работы. Да разве можно совершенствовать себя, не работая для других. Мое сравнение не верно: совершенствовать себя значит разжигать огонь. А разожженный огонь будет жечь и без твоего намерения, будет жечь то, чтò нужно, чтò велит Бог. Человек ходит, Бог водит. «Неер Элохим непещ адам», т. е. светоч Бога душа человека.

Все нравственные правила, хоть бы 5 заповедей Христа: не гнѣвай[ся], не клянись, не разводись с жен[ой], не насилуй, не воюй — все касают[ся] людей, нельзя их исполнить, не делая добра людям. Человек не может истинно спасать душу, не делая доброго людям. Всякий связан со всеми своей матерьяльной жизнью. И если только он будет исполнять самое первое нравствен[ное] правило, делать другим то, чтò хочешь, чтобы другие делали тебе, он будет служить людям.

Страшно подумать о том, чтò есть теперь и чтò бы могло быть, если бы все люди спасали свою душу, жили всею жизнь[ю], вечной жизнью (совершенствуясь), а не одной этой маленькой жизн[ью], и то, чтò есть теперь.

Я начинаю смутно и изредка чувствовать возможность жить для спасения души, для улучшенi[я] её для этой жизни и будущей, и тогда как легко и радостно. Ах, если бы всегда, до смерти.

2 Д. 1900. М. Е. б. ж

Нынче кажется 1 Дек. Вчера было очень хорошо. Написал письмо ч[лену] С[уда] Полякову, записал дневник и подвинулся в 16 [-й] гл[авѣ] о религии. Нынче дурно спал — мало. Боли и слабость. Дурно писал и не кончил. Наши поехали на Уч[анъ-]С[у]. Я один с Таней дома, и я не в духе. Прекрасная глава в романе Поленца, к[оторый] очень подзадоривает меня — но напрасно — писать. Опять лучше, яснее, ближе смотр[ю] на смерть.

Кончил пристально заниматься Кругом Ч[тенiя]. Начал Кто я? Очень хорошо на душе. Все лучше и лучше. Не могу достаточно благодар[ить] Бога, Бога, Бога (не боюсь этого слова и понятия) за все то, что дано мне. Записать надо:

1) Существуюший строй до такой степени в основах своих противоречит сознанию общества, что он не может быть исправлен, если оставить его основы, также, как нельзя исправить стены дома, в котором садится фундамент. Нужно весь, с самого низа, перестроить. Нельзя исправить существ[ующiй] строй с безумным богатством и излишеством одних и бедностью и лишениями масс, с правом земельной собственности, наложения государственных податей, территорьяльными захватами государств, патриотизмом, милитаризмом, заведомо ложной религией, усиленно поддерживаемой. Нельзя всего это[го] исправить конституциями, всеобщей подачей голосов, пенсией рабочим, отделением государства от церкви и тому подобными пальятивами.

2) Люди.... (Не могу толково писать.)

Ars longa, vita brevis. (Иногда жалко. Так многое хочется сказать.)

Чувствую себя очень слабым, но душевное состояние все тоже — очень спокойное и радостное. Не радостное, а довольное. Только теперь понял, как важна внутренняя работа в одиночестве, с Богом: останавливать себя в дурных мыслях не любовных, недобрых, в раздражении нетолько на животных, но на вещи. Зацепился: «ах, чорт». Не надо. В мыслях тщеславных, не говорю уже похотливых, ловить себя и понимать, чувствовать всю свою гадость и бороться с ней. Только когда один с собой, с Богом, и можно работать над собой. А когда с людьми, то уже поздно. Когда с людьми, то поступишь хорошо, только когда заготовил это в единении, в tête-à-tête с Богом. Это и есть настоящая молитва. Немного времени практиковал это, а уже чувствую плоды радостные.

Нет-нет и вспомню о Маше, но хорошими, умиленными слезами, не об её потере для себя, а просто о торжественной, пережитой с нею минуте от любви к ней. Записать:

1) Как живо чувствую теперь, что основа, жизнь есть божественная частица, сознаваема[я] нами любовью. Насколько соскакивают животные страсти, отсыхает и спадает кора животности, настолько высвобождается оно, божеское начало — любовь, к[оторая] и есть и была и в детстве и в юности сущность жизни, прикрытая, преобразованная тогда страстями.

2) Если понял не одним умом, a всем внутренним опытом жизни, что жизнь, смысл, благо её только в высвобождении заваленной, засоренн[ой], затемненной духовной основы жизни; если понял и положил в этом жизнь, то чем же иным может представляться смерть, как только полным высвобождением этого духовного начала от того, что скрыва[етъ] его — от ограничения плоти. И потому смерть должна бы быть не страшна, а желательна, как полное осуществление того, к чему шла вся жизнь. Мы всегда инстинктивно ждем, ищем, желаем будущего, торопим его пришествие. Смерть, правда, приходит чаще с страданиями и трудом перенесения их, но ничто хорошее не приходит, как роды (евангельское сравнение), без страданий. Но женщина, зная, что она рожает, не боится страданий и смело, радостно идет на них. Также должны и мы встречать смерть. И это не слова, а я верю в это. —

3) Сейчас чувствую себя очень слабым, нетолько членами тела, но мозгом, умом. Не могу думать ясно и напряженно, и странное дело, в этом слабом состоянии я сознаю свою жизнь и смысл её и добра, свое дело в жизни лучше, чем в самые светлые в умственном отношении времена. Ум, энергия ума, быстрота его совсем не нужны для понимания и исполнения закона жизни. Скорее напротив: сила божия в слабости совершается. —

Ходил утром к Курносенковой, заходил и к Шинтяко[ву]. Положение голопузых у Курносенковой ужасно. Оч[ень] хочется написать три дня в деревне. — Работал над Пред[исловием]. Письмо об имении, переведенном на жену, к стыду моему, огорчило меня, и очень. Ездил верхом к М[арье] А[лександровне]. Приехал Ив[ан] Ив[анович]. Спал, иду обедать.