2 августа 1889 года

Встал поздно, ходил купаться. Записал кое-что к Кр[ейцеровой] С[онате]. Дома взялся б[ыло] за комедию, но противно и совестно. Нездоровится. Дождь. Почти не выходил. Не успел оглянуться, как попался на праздное занятие шахматами — задачи и игра. Всё дума[ю] об искусстве и читаю о нем. Получил письмо от Стр[ахова] с тонкой лестью. А у Будды не даром сказано — 10 грехов — 3 телесных, 4 словесных и 3 умственных. Первые три: убийство, воровство (я бы сказал присвоение собственности) и похоть (блуд); 4 словесных: двуязычие, equivocation, клевета, ложь и лесть; и 3 умствен[ных]: зависть, гнев и обман (delusion). Получил еще World-advance-thought и, как всегда, испытал великий подъем духа. Чудесные мысли, н[а]п[ример]: смерть есть пробуждение от заблуждения о реальности матерьяльной жизни. Надо писать им. Непременно. Еще получил письмо от Алехина с известием о том, что у них б[ыл] обыск и отобрали все мои писанья и их письма.

Вчера пришел какой-то юноша с стихами. Нынче он ждал меня и, когда я вышел, его уже не б[ыло]. Я огорчился, даже досада, что я лишаюсь удовольствия купаться и после купанья пить кофе и читать, и только пройдясь, вспомнил, что единственно истинно радостное дело это растить свою душу, а для роста именно нужны эти лишения маленькие и большие. Но надо выучиться любить маленькие, чтобы полюбить и большие. Правда Эпиктета — волшебный жезл. Теперь скоро завтракать, хочу писать письма. Да, еще мысль из World A[dvance] T[hought], что люди не растущие, не могущие больше рости здесь, умирают, т. е. переходят в форму, способную к росту. Там сказано — есть люди, к[оторые] не могут здесь принять новое сознание. Такие люди должны родиться вновь. Пошел косить овес, отбил косу у Герасима, косил радостно, до обеда и после обеда до ночи. — За завтраком с Левой рассердился. Взаимная злоба выскакивает как сорвавшийся с цепи зверь. Очень б[ыло] грустно и совестно. Отчего не вспомнил, что желаю унижения от не[го]. Утешался тем, что это то унижение, к[оторое] нужно. Вечером М[аша] не заехала за мной и на нее сердились, а мне было очень хорошо. Письма от Ругина и Попова, от М[арьи] А[лександровны] и О[льги] А[лексеевны], и письмо Озерецк[ой]. Всё очень радостно. Одна М[аша] понимает значение этого. Лег поздно. За обедом, благодаря Ур[усову] и С[оне], б[ыли] мучительн[ые] минуты: бессмысленный, бессвязный лепет и злой, с одной стороны, и притворн[ый], с другой. (Вот опять надо б[ыло] помнить о желательности унижений и страданий.)